И дети их после них - Николя Матье

Выйдя от Буали, Антони с матерью поспешили убраться из «зоны» и вернуться к машине. Для этого им надо было пройти по местности, состоявшей из автостоянок, газонов и поросших травой горок с исписанными граффити скамейками, где гуляли с колясками мамаши да крутились по кругу мопеды. Жители квартала, облокотившись о подоконники, молча следили за ними. Вдали виднелся виадук, перекинутый через добрую часть долины. По нему на скорости сто тридцать километров в час и больше мчались машины – в сторону Парижа и обратно.

– Видишь, мы правильно поступили, – сказала Элен.

Она в общем-то была довольна развитием событий. Между ней и тем старым типом что-то такое произошло.

– Ты что, не согласен?

Антони шагал молча, втянув голову в плечи. Он дулся, как будто ему было стыдно. Что за уголовная походка? Так бы и врезала.

– Слушай, кончай этот цирк. Как ты ходишь? Что за манеры?

Мальчик злобно взглянул на нее:

– Да не увидим мы больше этот байк. Никогда! Все, конец. Он уже где-нибудь далеко, на их исторической родине.

– Что ты говоришь? Чушь какая-то!

– Да спустись ты на землю, блин!

– Мы сделали все как надо.

Он поднял глаза к небу. И снова перед Элен стоял чужой. Только подумать, что десять лет назад он мастерил для нее бусы из макарон ко Дню матери. Он всегда был хорошим мальчиком. Конечно, в школе он не слишком перетруждался, да и драчун был еще тот, но она знала, как с ним обращаться. Когда он был совсем маленький, она пела ему песенку про кораблик. Он обожал черничное варенье и мультик про маленького индейца – Закари или что-то в этом роде. Она до сих пор помнит, как пахла его головка, когда он субботними вечерами засыпал у нее на коленях перед телевизором. Как теплый хлеб. А потом настал день, когда он попросил стучать, перед тем как войти к нему в комнату. И понеслось. И вот теперь перед ней этот полускот, от которого пахнет ногами, который ходит вразвалку, как какой-то уголовник, да еще и собирается сделать себе татуировку. И это ее малыш. Она еще больше распсиховалась.

– Идиот малолетний! Может, напомнить тебе, кто первым стащил этот мотоцикл?

Антони вызывающе, почти с ненавистью посмотрел на нее.

– Этим людям нельзя верить. Ты не хочешь это понять.

– Прекрати так со мной разговаривать! Ты как отец!

Странно, но это сравнение польстило мальчику.

– В любом случае, я знаю, что мне делать, – сказал он.

– То есть?

Они спускались вдоль берега по направлению к центру города. Внизу от перекрестка с круговым движением отходили три дороги, по одной из них можно было добраться до квартала Ла Грапп, где жили Казати. Две другие вели в город и на автостраду. Антони ускорил шаг, чтобы оторваться от матери. Элен поймала его за воротник. Так и убила бы.

– Ну почему ты такой?! – крикнула она. – Надоело! Слышишь? Мне надоело!

– Пусти, отвяжись ты от меня!

Он грубо вырвался, и Элен вдруг остро осознала, как некрасив ее сын. Уже несколько месяцев наблюдала она в нем эти пубертатные изменения, и все это время в ней копилось отвращение, скрывалось внутри, как какая-то постыдная тайна. Он казался глупым, постоянно дулся. Больной глаз, который раньше делал его мордашку трогательной, теперь выглядел уродством. И потом, временами в его повадках, интонациях она узнавала кого-то другого. Его отца.

– Не могу я больше! Слышишь?!

Ехавшая в сторону «зоны» машина притормозила, поравнявшись с ними. Молодежь. Они весело загудели.

– Вам помочь, мадам?!

Антони воспользовался ситуацией, чтобы отделаться от матери, и бегом пустился прочь. Парень из машины спросил:

– Может, вас отвезти?

– Ах, да оставьте меня в покое! – ответила Элен и отмахнулась от него, как от комара.

Антони быстро спустился к перекрестку и повернул налево. Эта дорога вела не к дому.

Какое-то время он так и бежал по ней, но он не знал, куда пойти, а возвращаться домой не имел желания. Он был зол на целый свет. Еще совсем недавно для полного счастья ему хватило бы ведерка попкорна и хорошего фильма. Жизнь была прекрасна сама по себе, одним только своим бесконечным возобновлением. Он вставал утром, шел в школу, там – занятия в привычном ритме, приятели, все шло своим чередом, легко, как по маслу, максимальный облом – это неожиданный опрос по какому-нибудь предмету. И вот теперь это мерзкое ощущение, какая-то тюрьма, честное слово.