У женщин грехов не бывает! - Ирина Крицкая

А я ревела. Со злостью упиралась ногами в матрас и ревела. Я тоже не могла понять, что происходит? Я и сейчас не понимаю. Только чувствую необратимость изменений, со мной происходящих. Я и тогда ее ощутила. Как будто что-то рвется, ломается внутри, как будто на меня поставили курсор и удаляют. И эту стальную нить, которая проходит сквозь меня и режет, отсекает от меня невозвратимое, я помню. Нет, я не психопатка. Просто это сложно… Это очень сложно – держать себя в руках, когда ты голый и тебя ебут.

Но ничего… Все прокатило. Имитация оргазма – плевое дело. Я свернулась в комок и себя успокоила. «Сама виновата», – я себе сказала. И уснула, точнее, притворилась, что сплю.

А Лера снова выпил, и косячок нашелся. Дымочек сладенький тянулся из его спальни. Сидел без света, только монитор светился. В Сети появился друг, у Лерочки много друзей, Лера всех знакомых называет друзьями.

Какой-то Гендельман из Чикаго вешал новые фотографии из своего цветника. Счастливый человек Гендельман. Двадцать лет он мечтал про свой сад и теперь хвалился своими розочками. И я доживу, дорасту до своих цветников, буду умненькая, как Гендельман.

– Жди в гости! – он сказал. – Весной приеду. Устроим встречу одноклассников, раз уж вы все в Ашдоде.

Лера равнодушно листал чужие клумбы. Лера любит красивое, все красивое. Лерочка любит, только чтоб оно само росло, чтоб само все вокруг колосилось.

– Да, – он выпускал дымок, – считай пол-Олевска сюда переехало…

– А ты давно там был? Я собираюсь, собираюсь – все некогда.

– Давно. Только теперь… – Лерочка затянулся, – … это уже другой город.

Лет пятнадцать назад ездил Лера, конечно, на свадьбу, конечно же, к другу, в тот самый город, где мама его родила. Шел по улицам и удивлялся: «Вот ведь вон на тех порожках я девочку любил. Крыша у них такая и была, зеленая… Да что ты будешь делать, ведь вот он забор, с колоннами… И у забора… прижимал… И у речки под мостом…». Чем дальше топал Лера по местам своей первой боевой славы, тем сильнее его угнетала неизменность декораций. Он свернул в городской сад и на месте беседки, где собирались перед танцами, увидел новую, сбитую из свежих брусьев, но точную копию старой. И на эстраде с овальным навесом, как прежде, играл оркестр. Музыканты переговаривались друг с другом, и Лера отвернулся, чтобы случайно кого-нибудь не узнать. Когда они начали свое вечное «Прощание славянки», Лерочку передернуло.

И ничего не изменилось! И дышалось, как раньше, и тот же запах осенних листьев, и дым, и шуршит под ногами, как в детстве… Это вечное шуршание Лерочку совсем расстроило. Мальчиком тут гулял – шуршало, и сейчас шуршит. Он быстро вышел за ворота, по асфальту, старясь не наступать на листву. Он больше никогда не поедет в этот город, ни на свадьбу, ни на поминки. Мы не любим, мы с Лерой не любим возвращаться туда, где нас давно уже нет.

– А у меня с памятью что-то странное творится… – Гендельман повесил уже двадцать восьмую фотографию с цветочками. – Что было вчера, не помню, а что тридцать лет назад – вижу как в кино. Старость, что ли…

– Ты у меня договоришься… – Лера потянулся за коньяком.

Он поднес к монитору серебряный стаканчик. «Ирочка его пальчиками своими держала», – подумал.

А я так и знала! Так и знала! Фетишист! Я ненавижу трофеи и артефакты. Я бы с радостью швырнула эти его стаканчики под каток. Под трехтонный каток я бы их зашвырнула. И еще сверху притопнула бы всей своей тушкой. Я терпеть не могу ничего вспоминать. Поэтому у меня и не получилась эта книжка.