Холодная гавань - Ричард Йейтс

— Чарльз? — обратилась однажды к мужу за обедом Грейс Шепард. — Пожалуй, я готова познакомиться с миссис Дрейк сегодня, если ты по-прежнему горишь желанием отвезти меня к ней.

Ее слова прозвучали так обманчиво непринужденно, что он поначалу не принял их всерьез. Он сделал вид, что обдумывает ее предложение, а затем сказал:

— Если уж ты решила, дорогая, я могу с таким же успехом договориться с ней на завтра или на выходные. Так будет лучше, ты не находишь?

— Нет, сегодня. И покончим с этим.

Завтрак она совсем проигнорировала, к обеду же едва притронулась и все утро дымила как паровоз, из чего он заключил, что она таким образом укреплялась в своем решении, а теперь ей потребуются новые способы подкрепления.

На носу август, он давно уже перестал ее уговаривать, видя бесполезность таких попыток, и сейчас прекрасно понимал, что этим коротким моментом ее социальной активности следует немедленно воспользоваться.

Он помог ей снова устроиться на закрытой террасе.

— Вот что, ты пока подумай, в каком туалете ты сегодня блеснешь, а я потом за тобой приду, и мы поднимемся наверх, чтобы ты успела переодеться.

Убрав со стола и составив в посудомойку очищенные от остатков еды тарелки, он позвонил Глории Дрейк и сказал, что они к ней заедут около четырех.

После того как посуда была вымыта, нашлись другие дела — на кухне они сами тебя находят. Разок он незаметно наведался в столовую, точнее, в буфет, где стояли запасы спиртного, чтобы проверить свою догадку насчет новых способов подкрепления, и она его не обманула. Только вчера поставленная на полку литровая бутылка бурбона с нетронутой сургучной печатью была ополовинена. Что ж, вечерок предстоял тот еще, но отступать поздно.

А в это время в другом конце Колд-Спринга, вдалеке от описываемых событий, Гарриет Тэлмедж чуть не впервые за многие годы по-настоящему злилась на своего внука. Он расхаживал перед ней взад-вперед, своими театральными жестами давая понять, что с ней просто невозможно разговаривать, тогда как ей с каждой минутой становилось все очевиднее, что это у него проблемы с головой.

— Да потому что мне не нравится эта женщина, Джерард, вот и все, — объясняла она внуку. — В тот день она была ужасно утомительной, о чем, по-моему, я тебе сразу сказала, и я не видела смысла в поддержании дальнейших… дальнейшего с ней общения.

— Но ведь это оскорбительно, разве нет? Вот так взять и отшвырнуть человека.

— Не вижу здесь ничего оскорбительного, — возразила она. — Я ответила ей вполне вежливо на ее приглашение посетить ее в прошлом месяце или когда это было. Просто я объяснила, что у меня другие планы на день, но я надеюсь, что мы будем поддерживать отношения.

— Ну? Вот и поддержишь отношения. Зайдешь к ней на часок-другой. Что в этом плохого?

— Это не вопрос «хорошего» или «плохого», Джерард. И я не понимаю, почему ты так упорно настаиваешь. Если тебе так важно увидеться с младшим Дрейком, почему просто не прокатиться к ним на велосипеде?

— Потому что прийти вдвоем приличнее, неужели не понятно? Вспомни, как они пришли к нам. А если я приеду туда один, это будет слишком очевидно.

Своей последней фразой — «это будет слишком очевидно» — он выдал себя с потрохами. Он был еще в том возрасте, когда не пользующийся популярностью паренек вынужден прибегать к разным хитростям, чтобы добиться дружбы с мальчиками, точь-в-точь как если бы это были девочки, и его столь же долгий, сколь и печальный школьный опыт, видимо, послужил для него грубым уроком: нет ничего хуже, чем вести себя слишком очевидно. У Гарриет Тэлмедж сжалось сердце.

Крайне редко в процессе воспитания единственного ребенка своей дочери у Гарриет возникала уверенность в том, что она все делает правильно, — слишком много случалось непредвиденных трудностей со слишком поспешными и легкими путями выхода из них. Правда, после того как у нее на глазах он превратился в воспитанного басистого подростка, у нее все чаще появлялся повод испытывать некоторую гордость за свои прошлые педагогические решения — но не в такие минуты.

А через несколько лет, когда он начнет влюбляться в девушек, не исключено, что все будет у него происходить на повышенных эмоциях. Такие молодые люди пугают барышню неоправданными собственническими притязаниями, заявляют ей: «Почем ты знаешь, что ты меня не любишь?» И после нескольких потерь — кто ж захочет долго терпеть такое? — он может опускаться все ниже и ниже, до малоприятных особ, пока не остановит свой выбор на какой-нибудь совсем уж серой мышке не того сорта и даже не того социального положения, и тогда он рискует прожить всю свою жизнь как такой с виду симпатичный, но совершенно не развитый увалень, который не вызывает у окружающих ничего, кроме жалости.

В любом случае это постепенное сползание вниз вряд ли можно остановить в один момент, тем более такой зыбкий, так что со следующим важным уроком мужественности придется подождать.

— Ну что ж, дорогой, — сказала она после долгого раздумья. — Если для тебя это так важно, конечно, поедем вместе. Скажи Ральфу, чтобы он приготовил машину к половине пятого.

Звонок Чарльза не оставил Глории достаточно времени на приведение гостиной в порядок, поэтому она решила отдать предпочтение своей одежде и прическе. Из верхнего окна, вид из которого частично закрывала листва, она увидела, как подъехал автомобиль Шепардов. Из машины вышел Чарльз и протянул руку на удивление тучной даме, которая медленно поставила на землю сначала одну ногу, потом другую. Они не спеша шли к дому, пригибая головы из-за низких веток, а в это время Глория испытывала тайную радость по поводу пышнотелой Грейс, и только когда они приблизились и свет упал на ее лицо, выяснилось, насколько оно красивое. Сразу стало понятно, в кого пошел Эван.