Скунскамера - Андрей Аствацатуров

— Ну, как успехи? — отец уже стоял у меня за спиной. Я повернулся. Вид у него был очень бодрый. — Чего это ты тут романтического страдальца изобразил?

— А ты его дневник посмотри, — ехидно подсказала мама.

Отец взял со стола дневник.

— «Опездал»! Опездал в школу. Это как? — удивился он. Мама посмотрела туда, куда он тыкал пальцем.

— Леня! Не валяй дурака. У нее такое «о».

— У нее такое «о». — передразнил отец. — А у детей из-за этого «о» всякая фигня в голове. Идиоты ведь.

— Ты дальше, дальше читай!

Папа снова перевел взгляд на страницу и тут же взорвался резким криком:

— Как ты посмел! Что это такое? Она тут пишет, что ты ругался матом!

Его голос был таким страшным, что я очень испугался. Я стоял и боялся. Так боялся, что не мог даже плакать. Я чувствовал, что у меня текут слезы и сопли, но был не в силах даже шмыгнуть носом.

— С кем ты сидел в автобусе? Сейчас же говори! — потребовал отец.

Я собрался с духом и тускло выдохнул:

— Со Старостиным…

— Ну, все понятно, — заключила мама.

Четвертый урок закончился. Мы, весело шумя, выходили из класса, когда сзади неожиданно раздался резкий окрик нашей учительницы Валентины Степанны:

— Аствацатуров! Останься!

Я остановился и обернулся. Она сидела за своим столом и, слегка опустив голову, смотрела на меня поверх очков. По левую руку от Валентины Степанны стояла Оля Семичастных, отличница и гордость нашего класса. Ее лицо светилось победой. Я подумал, что Валентина Степанна снова начнет меня ругать за опоздание на политинформацию, и нехотя подошел к столу. Но Валентина Степановна, похоже, так сразу разговаривать со мной не собиралась. Она сцепила руки замком, блеснув красным камешком в массивном золотом кольце на толстом пальце, и принялась скептически меня разглядывать.

Я всегда почему-то думал, что она — это кто-то, кто спрятался в жирную берлогу ее тела, и за всеми наблюдает сквозь маленькие отверстия для глаз. Эта берлога его, того, кто спрятался, укрывает, и он может делать оттуда все, что захочет, ругаться на кого-нибудь, обзываться: он ничего не боится, потому что до него все равно никто не дотянется.

— А ну давай дневник! — вдруг ошарашила меня Валентина Степанна.

Я не двигался и только смотрел на нее в немом изумлении. Что я такого сделал?

— И еще смотрит тут на меня невинными глазками! Гляньте-ка! Пакостник какой!

Оля Семичастных услужливо застрекотала гаденьким смехом. Я, выпятив нижнюю губу, посмотрел на нее исподлобья.

— Ишь, волчонок, еще скалится тут мне!

В классе стояла гробовая тишина. Все ребята уже успели разойтись. Я послушно поставил портфель на пол, открыл его и принялся перебирать учебники и тетрадки, пока, наконец, не выдернул дневник.

— Возится тут мне… — процедила Валентина Степанна. Она распахнула дневник и, немного полюбовавшись им, ласково подытожила:

— Так! Одно замечание уже, значит, есть!

А потом принялась что-то в него писать. Я старался туда не глядеть и скосил глаза на черную классную доску, всю в разводах мела.

— Вот! — Валентина Степанна шлепнула дневником и повернула его ко мне. — Смотри!

Там большими красными буквами было выведено:

«РУГАЛСЯ МАТОМ ВО ВРЕМЯ АВТОБУСНОЙ ЭКСКУРСИИ ПО ЛЕНИНГРАДУ!»

— Все, — иди с глаз моих, — сказала она мне уже с усталым спокойствием. — Забирай свой… этот… И чтоб, слышишь! Завтра же! Завтра же твоя мама была у меня!