Затмение - Джон Бэнвилл

Когда-то я сыграл дьявольски божественного Маркиза в головной повязке и в рубахе с оборками, распахнутой до пупка; я нравился себе в этой роли.

В глазах Лидии блеснуло что-то беспомощно-обиженное, на мгновение показалось, что она сейчас заплачет. Но она лишь фыркнула, угрюмо сжала губы, развернулась и прошествовала в гостиную. Мы встретились глазами с Лили, и она не смогла сдержать ухмылки, так что во рту блеснул зуб.

— Приготовь чай, Лили, — произнес я тихо. — Для миссис Клив и меня.

Когда и я вошел в гостиную, Лидия стояла у окна спиной ко мне, как в тот день, когда мы в первый раз приехали сюда; рука плотно охватила грудь, в губах зажата сигарета. Она быстро, яростно затянулась.

— Что ты творишь, Алекс? — ее голос подрагивал. Она стояла ко мне спиной. Не выношу, когда Лидия пытается разыгрывать что-то из себя, это ужасно раздражает. Моя жена называет меня по имени, только когда воображает себя актрисой на сцене. Я выдержал паузу.

— Тебе наверняка будет приятно услышать, — произнес я бодро, — что в доме действительно наблюдались сверхъестественные явления. Так что, видишь, я пока еще не спятил. Квирк говорит, что тот ребенок…

— Стоп, — она подняла руку. — Не хочу слышать.

Я пожал плечами. Она повернулась ко мне и, хмурясь, обежала взглядом комнату.

— Тут все просто заросло грязью, — сказала она вполголоса. — Что делает эта девочка?

— Я плачу ей совсем немного, — отозвался я. — А в последнее время вообще перестал платить.

Я надеялся, что Лидия спросит, почему так получилось, и я смогу перейти к деликатной проблеме наших непрошеных гостей, но она, все еще озабоченно хмурясь, лишь снова вздохнула и покачала головой.

— Твоя хозяйственная деятельность в этом доме меня совершенно не волнует, — подчеркнуто безразличный, пренебрежительно-равнодушный тон только выдавал неискренность ее слов. Она опустила взгляд на сигарету, словно впервые ее заметила. Внезапно изменившийся, охрипший от внутренней боли голос стал невнятным.

— Ты меня бросил, так я поняла; ты больше не вернешься, — скороговоркой сказала она, не отрывая заблестевших слезами глаз от сигареты.

Я разыграл немую сценку, изобразив тяжкие раздумья.

— Как думаешь, это был анапест или более редкий и незатейливый амфибрахий? Профессиональное любопытство. Тебе все-таки следовало заняться поэзией.

Я все еще таскаю с собой чертову ручку. Придется положить ее на каминную полку, старательно отметив про себя место, где ее оставил, чтобы потом не запамятовать; когда дело касается маленьких неодушевленных предметов, я становлюсь непозволительно рассеянным. Я видел Лидию в зеркале над камином: она вперила негодующий взгляд в мой затылок.

— Здесь мне сейчас хорошо и спокойно, — сказал я рассудительным тоном, повернувшись к ней. — Видишь ли, такой способ существования позволяет мне ощущать себя живым, не вынуждая жить.

— Ну конечно. Ты всегда любил смерть.

— Спиноза говорит…

— Пошел он к черту, твой Спиноза, — она произнесла эту фразу без должной экспрессии, почти устало.

Огляделась в поисках пепельницы, не нашла ее, пожала плечами и стряхнула пепел на ковер; горка серой пыли мягко приземлилась на ткань и даже не рассыпалась. Я спросил, звонила ли снова Касс. Лидия молча покачала головой, но было ясно, что она лжет.

— Где она сейчас? — спросил я. Снова это упрямое молчаливое отрицание, словно она — ребенок, не желающий выдавать подружку, нашалившую в детской. Я попробовал другой подход.

— Ты сказала, она приготовила мне сюрприз. Какой?

— Касс просила ничего тебе не говорить.

— Вот как…

Одна из особенностей моей натуры, которые я успел выявить, точнее, распознать в себе с тех пор, как поселился здесь, — а узнал я мало, удручающе мало, — постоянное стремление найти материальный или физический объект, с помощью которого можно утолить неутихающую жажду мести. Не спрашивайте, откуда она взялась и в какой именно форме должна выразится. Я уподобился собственной матушке, всю жизнь ожидавшей извинений от целого мира за бесчисленные притеснения, которым ее подвергали. Как и она, не могу отделаться от навязчивой мысли о чьей-то виновности в каком-то грехе, за который я еще предъявлю кому-то счет. Я не собираюсь спешить, торопить события, жду подходящего момента, но все равно непоколебимо уверен, что когда-нибудь, каким-то образом сведу свои счеты с обидчиками. Возможно, к тому времени я уже буду знать, какое оскорбление или несправедливость породила эту жажду мщения. Как все смешалось в моей душе! Воистину, я сам не ведаю, что там творится…

На кухне вдруг оглушительно взревело радио Лили и тут же умолкло.

Лидия уже украдкой наблюдала за мной. Время от времени, например, вот в такие моменты, я разрешаю себе смелое предположение: при всей своей видимой мощи, моя жена чуточку боится меня. Признаюсь, мне нравится держать ее в напряжении. Я непредсказуем. Возможно, она действительно считает меня сумасшедшим, способным неожиданно наброситься на нее. В окне за ее спиной распростерся сквер, щеголяя невообразимой пестротой райского сада, со своим невозможным сочетанием веселенькой зелени и переливающейся как лужа бензина.

— Она хочет приехать домой, — произнесла Лидия, — но сейчас пока не может.

Вторая половина фразы отдавала фальшью, неуклюжей попыткой предложить мировую, которую я демонстративно проигнорировал. Вот уж действительно, сейчас пока не может.

— Значит, у вас появились общие секреты? Раньше Касс с тобой никогда не откровенничала.

Это чистая правда; при всем антагонизме, возникавшем порой между дочерью и мной, мы так близки, что можем читать мысли друг друга — так было всегда, Касс и я против бедной одинокой Лидии.

По коридору прошлепали босые ноги, и в комнату вошла Лили, неся перед собой оловянный поднос с чайником, двумя разными кружками и тарелкой, на которой громоздились толстенные, криво нарезанные ломти хлеба с небрежно размазанным по ним маслом. Я отметил, как внимательно рассматривает Лидия ноги девочки, грязь, затвердевшую корочкой на узеньких мозолистых ступнях, въевшуюся в сморщенную покрасневшую кожу. Лили, прикусив нижнюю губу, старательно избегая смотреть на меня, поставила поднос у камина, согнувшись в три погибели и намеренно выставив на наше обозрение свои бледные, как рыбье брюхо, ляжки, оголившиеся до самого узкого задика.

— Налить? — спросила она сквозь завесу закрывавших личико волос сдавленным от скрытого смеха голосом.

Лидия торопливо подошла.

— Я сама.

— Как знаете, — отозвалась Лили, выпрямилась, все так же не глядя на нас, и неторопливо вышла из комнаты, виляя бедрами.

Чтобы разлить чай по кружкам, Лидии пришлось опуститься на коврик, неловко изогнувшись, вытянув укрытые живописными складками ткани, точно сросшиеся вместе ноги; сейчас она походила на выброшенную на берег русалку, впрочем, в своей беззащитности довольно соблазнительную.