Медовый рай - Валерий Бочков

Саламанка улыбался.

– Хочешь, я тебе почитаю стихи? – медленно спросил он. – Ты ведь любишь стихи?

– Да… Но мне нужно… – Белка кивнула в сторону двери.

– Я решаю, что тебе нужно! – перебил он. – Я решаю!

Он резко встал, кресло с грохотом ударилось в сейф. Белка вздрогнула – точно, бешеный. А там еще Анюта… Господи, как же все скверно складывается!

– Я устанавливаю правила в этой жизни! И вы по ним играете… – Он сделал паузу, усмехнувшись, щелкнул пальцами у виска. – Или не играете вовсе.

Неожиданно успокоившись, словно кто-то внутри повернул тумблер до нуля, он вяло повел плечами и лениво пошел к ней. Белка вжалась спиной в дверь – да ведь он просто псих! Просто сумасшедший! Больной… Она не могла отвести глаз от его лица, оно было странно несимметричным, точно фотография, что порвали на куски, а после неумело склеили.

Он начал декламировать стихи – Белка их раньше не слышала. Стихи были красивые и страшные, будто поэтом был мертвец.

Настала ночь, зажигаются звезды,

Вонзая кинжалы в холодное лоно

Реки зеленой.

Саламанка читал стихи. Его голос становился громче, в интонациях, теперь протяжных и широких, появился истеричный всхлип, казалось, еще чуть-чуть, и он разрыдается.

И мертвую душу мою растрепал я,

Призвав на помощь паучьи узоры

Забытых взоров.

Он сжимал кулаки и плавно раскрывал пальцы паучьим узором на своем несимметричном лице, сквозь худые пальцы серые глаза горели безумным блеском. Белке стало жутко. Он медленно протянул руку и чуть коснулся ее щеки, Белка дернулась, точно ее обожгло, стукнулась затылком в дверь.

– Сними это… – неожиданно сиплым голосом сказал он, кивнув на майку. – И это…

Белка оттолкнула его руку, он цепко ухватил ее за подбородок. Приблизил свое лицо.

– Ведь это твоя малышка там, – он кивнул в сторону чертова колеса и больно сжал ей скулы. – Да?

Белка отрицательно замотала головой, яростно замычав, будто немая.

– Да… – повторил ласково Саламанка. – Твоя…

Белка, неуклюже закрываясь локтем, сняла майку и уронила на пол. Немыми пальцами расстегнула шорты, стянула их вместе с трусами.

То, что произошло дальше – страшное и нереальное, она пыталась стереть, вытравить из своей памяти, но оно возвращалось и возвращалось, протискивалось душным кошмаром в прорехи сновидений, пролезало липкими щупальцами между невинными дневными мыслями. Теперь уже было невозможно отделить жуткое месиво фантазий от действительности, да она и не пыталась – для этого нужно было снова погрузиться в ту ночь. Погрузиться в ту боль, боль, что лежит за пределом возможностей человеческой души.

Она не помнила, как и почему отец понял, наверное, она рыдала в душе. Да, она рыдала в душе. Она все рассказала, рассказала простыми страшными словами. У нее были мокрые волосы, совсем мокрые, когда он тащил ее к машине. Он больно сжимал ее запястье, она спотыкалась, а мокрая одежда противно прилипала к телу. Он гнал как сумасшедший, странно, что они не разбились по дороге. Он кричал – где этот подонок? – размахивал дробовиком, выбил прикладом замок в конторе. Охрана попряталась, хоть он и палил в воздух. Где этот подонок? – орал он и снова стрелял в ночное небо. Он был страшен, ее отец, страшен и прекрасен, как ангел мести, как падший ангел, неистовый, которому уже нечего, совсем нечего терять; и он явился с карающим мечом, с громом и молнией, дабы поквитаться за унижение, за отчаянье, за несправедливость этого гнусного мира. Поквитаться раз и навсегда. Где этот подонок? – и сейчас эхом звенело в Белкиной голове. Где?