Медовый рай - Валерий Бочков

Он говорил по-испански, услышав шум, удивленно вытянул шею. В дверях стояла Белка. Он узнал ее не сразу, узнав, нажал отбой, кинул телефон на стол.

– Не может быть… – медленно проговорил он. – Моя русская донна…

Белка не ответила, она стояла в дверях, держа в руке корзину из плетеных ивовых прутьев.

– Не может быть… – Его тонкие губы растянулись в улыбку. – Новая стрижка, новый стиль… Любопытная татуировка. А что в корзине?

Белка молча подошла, поставила корзину на стол. Прямо перед подошвами его сапог.

– Подарок? Мне? – Он попытался дотянуться, но ему стало лень, он снова откинулся в кресле и, сделав плавный жест ладонью, начал мечтательным голосом:

О смуглый мой лебедь,

в чьем озере дремлют

кувшинки саэт, и закаты, и звезды,

и рыжая пена гвоздик под крылами

поит ароматом осенние гнезда…

Он прервался и посмотрел ей в глаза, строго и жестко:

– А я подумал, что ты мстить пришла. Нет?

Белка выдержала взгляд.

– Впрочем, какие из вас мстители. – Он переплел смуглые пальцы, закинул руки за голову. Пиджак распахнулся, из рыжей кобуры под мышкой выглянула рукоятка пистолета. – У вас, гринго, кровь для этих дел жидковата.

– Я не гринго. – Белка удивилась своему голосу, твердому и спокойному.

– Для меня вы все гринго. Вы сытые и ленивые, как свиньи в хлеву. Вы боитесь косоглазых, боитесь, что они придут и все у вас заберут. – Саламанка покачал головой. – Напрасно вы их боитесь. Китай далеко. Когда придут косоглазые, здесь уже будем мы. Это будет наша земля.

– А гринго?

– Мы поступим с вами, как и полагается поступать со свиньями, – мы вас зарежем. – Он засмеялся, не разжимая губ. – В этом мире две вещи имеют значение, только две: деньги и сила. У вас еще есть деньги, но уже нет силы. Деньги без силы ничто.

Снаружи, перекрывая музыку, громыхнуло, грохнуло с таким раскатистым эхом, словно наверху ломали что-то громоздкое, вроде комода. Тут же по крыше и стеклам забарабанил ливень. Белка беззвучно, одними губами что-то прошептала.

– Я был нищ, но у меня была сила. – Саламанка даже не обратил внимания на гром. – У меня была воля. Воля и сила. Я никого не боялся. Когда я родился, мать (он коротко перекрестился и приложил к губам ноготь большого пальца, точно целуя крест) отнесла меня к цыганке. Старая гадалка раскинула карты и сказала моей матери – твой сын станет богатым и знатным, как настоящий кабальеро. Я вижу деньги и власть, сказала она. Единственное, что может его убить, – это страх. Страх!

Гром, словно отозвавшись, загрохотал прямо над крышей.

Саламанка с неожиданной прытью поднялся из кресла, оттолкнув кресло, распахнул сейф.

– Смотри! Знаешь, сколько тут? – со злым азартом крикнул он Белке. – Полтора миллиона!

Все полки были забиты деньгами. Пачки купюр, свернутые в тугие рулоны, были перетянуты аптекарскими резинками.

– Полтора миллиона! – Он засмеялся. – И ты знаешь, я ведь его даже не запираю. Клянусь Пресвятой Девой! Я могу этот сейф выставить на площади, и ни один шакал, готовый зарезать священника за доллар, даже близко не подойдет.

Он стиснул кулаки и спросил:

– А знаешь почему? Потому что каждый шакал на пять тысяч миль вокруг, на север и на юг, от истоков Рио-Гранде до дельты Миссисипи, знает, что его ждет. Знает, что я собственными руками выдавлю глаза вору, отрежу голову его жене, а детей скормлю койотам.

Гроза хохоча заухала. Глаза Саламанки засверкали нехорошим блеском, он пнул кресло, нервно прошелся взад и вперед.

– Если бы я хоть на секунду, хоть на мгновенье… Хоть на миг показал, что боюсь. – Он сжал кулаки. – Если бы шакалы увидели мой страх, они бы тут же меня разорвали на куски. Разорвали в тот же миг! Мои же рабы, которые сейчас лижут подошвы моих сапог! Вот этих сапог!

Он крепко топнул каблуком, плюнул на пол и коротко выругался по-испански.

– Страх! Он как проказа, пожирающая твой мозг! Изо дня в день. Он хуже смерти! Страх, как гадюка, холодная скользкая гадюка, поселившаяся в трусливом сердце, липкая гадюка, готовая ужалить днем и ночью. И каждый час ты ждешь смертельного укуса, каждый час до гробовой доски ты ждешь. Ты не живешь, ты ждешь! Ты ждешь! – Он ударил кулаком в стол. – Ты ждешь…

Белка заметила, как побледнело его лицо. Левое веко задергалось, точно он неумело подмигивал ей.

– Я знаю, зачем ты пришла, – неожиданно тихим голосом проговорил он.

Он тронул корзину пальцем, поднял глаза на Белку, светло-серые сумасшедшие глаза.

– В тюрьме Эль Кореро… – Он вышел из-за стола и медленно пошел к ней. – Я был мальчишкой тогда…

Его каблуки мерно, словно тяжелый маятник, стучали в пол – тук… тук… тук…

– Был почти ребенком. – Он недобро улыбнулся. – Но уже тогда знал, что страх хуже смерти. Там, в Эль Кореро, я дрался с Хорхе-чилийцем. Он сам вызвал меня на поединок, он был уверен, что я струшу. Он был вдвое сильнее меня, этот Хорхе, он весил триста фунтов, с кулаками как кузнецкие молоты. Он был уверен, что я струшу.

Саламанка остановился перед Белкой.

– Но я не струсил. – Зрачки в его глазах стали черными точками, как две дробинки. – Да, он сломал мне два ребра, потому что он был сильнее. Но я был храбрей – и я перегрыз ему глотку. Да, перегрыз! Буквально! Вот этими вот зубами!

Он подался вперед, оскалив крупные и очень белые зубы.

– А ты бы смогла? Вот так – зубами? – От него пахнуло пряным, горьким одеколоном. – Попробуй, может, у тебя тоже получится. Ведь ты пришла мстить, не так ли?

Он медленно вытянул шею. Задрал подбородок и выставил костистый кадык, словно собирался бриться. Белка не двинулась, лишь сжала кулаки. Он сипло дышал ей в лицо. На его шее и скулах начала проступать щетина, на подбородке светлой полоской розовел старый шрам.

– Нет? – спросил он, ласково и страшно заглянув ей в глаза. – Значит, нет…

Саламанка разочарованно развел руками, отвернулся, пошел к столу. Тук-тук-тук – застучали каблуки.

– В могилу сойдет твое тело. – Он, не поворачиваясь, сухо хлопнул в ладоши.

И ветер умчит твое имя.

Заря из земли этой темной

взойдет над костями твоими.

Взойдут из грудей твоих белых две розы,

из глаз – две гвоздики, рассвета багряней,

а скорбь твоя в небе звездой возгорится,

сияньем сестер затмевая и раня.

Он подошел к столу, взял корзину в руки. Приподнял, пробуя на вес.

– А скорбь твоя в небе звездой возгорится… – Саламанка приоткрыл плетеную крышку, заглянул в темное нутро. – Сияньем сестер затмевая и раня…