Любовница депутата (сборник) - Сергей Бакшеев

Ребята, улыбавшиеся до этого, развели потухшие взгляды кто куда. Зря Серега про ноги. Недокомплект в палате по ногам.

У Генки, правда, ноги на месте, но обе закреплены в стальной арматуре. Правая у него никак не срастается, гноится, он ее почти не чувствует, тычет пальцами между прутьями, щиплет и от досады кусает губы. Словно не его нога, а что-то чужое. Безнадега, на днях, видно, отрежут.

У Мишки на месте левой — короткий обрубок, штанину пижамы он заправляет за пояс. Когда его мать первый раз приехала, она без слез рухнула у кровати, и даже привыкшие к таким делам медсестры долго не могли привести женщину в чувство.

Но еще раньше матери к Мишке примчалась девица в модных шмотках. В палату она впорхнула в неудачное время — лежачий Мишка делал по большому. Тогда у него это было впервой после операции, толком он ни к чему не приспособился, и все вышло нескладно.

Разговор у молодых не получился. Единственная в отделении санитарка, всегда немного пьяненькая, грубо поучала девушку:

— Мне надоело бугаев ворочать, простыней на них не напасешься, и, чем стоять столбом над калекой, лучше бы сама подобрала и перестелила, а то только могут, что плакать да жалиться, ишь какие чистюли выискались.

Но девушка не заплакала. Она обомлела, выскочила из палаты и больше в госпитале не появлялась. Вроде бы письмо потом прислала, но так ли это, и о чем там написано, знает только Мишка. Он об этом не болтает, все больше молчит, гражданку не вспоминает, о службе тоже не треплется, только в газетах выискивает что-нибудь о войне, а потом матерится.

Серега из тех, кому армия, как мать родная. Он воевал в Афганистане с самого начала заварухи. Столько передряг прошел, уже и до дембеля ему оставался чуток, думал вернуться в деревню фраером с медалью, сны с девчонками видел, после которых и просыпаться не хотелось, да наскочил его взводный, шедший в двух шагах впереди, на мину. Долго потом Сереге вместо снов с девчонками виделся этот взрыв, шматок от взводного, летевший в лицо, и казалось ему, что из ушей вновь течет кровь, отчего он в тревоге просыпался и прислушивался к бесконечно гудящей голове, ставшей вдруг такой обременительной и тяжелой. Размочаленную часть левой ноги Сереге отчикнули сразу же, а из правой, уже здесь в госпитале, выковырнули шесть осколков, оставив еще два на вечное хранение в изрубцованном шрамами теле.

Останки взводного, как узнал потом Серега из письма сослуживца, собрали в цинковый ящик и отправили родителям. Военкомат в первый же день устроил тихие похороны, обещав вечную память в виде железной пирамидки с фотографией и звездочкой. А через неделю родители взводного ночью разрыли могилу и вскрыли гроб, не веря, что там их сын. Эх. Лучше жить в вечном сомнении, чем точно знать, во что способен превратиться человек — плоть от плоти твоей, некогда смеявшийся, учившийся ходить и говорить, радовавший тебя и огорчавший, взрослевший и мужавший. Родители взводного надорвались от груза этих знаний.

Серега — старожил отделения. К медальке у него присоседился орден, а к ордену скоро добавится протез, который уже заказали. Но Сереге не терпится. Он раздобыл старый треснутый протез, скрутил его проволокой и пытается ковылять от стенки до стенки. Инвалидных колясок в отделении не хватает и те разваливаются, приходится ребятам надеяться только на свои руки, у кого они целы, и на обещания, что скоро все будет.

Есть в двадцатой палате и четвертый, тоже инвалид, но по другому делу. Служил здесь, в мирном городе, и вот надо же, умудрился нажраться водки до потери пульса и свалился на морозе. В результате обеих ступней как не бывало! В придачу пальцы на руках ополовинили. Лежит придурок уже с полгода. Поначалу истерики закатывал — в утку ему, видишь ли, несподручно, в постель делал и крик поднимал, чтоб сменили. Сейчас он уже оклемался, армия с ним распрощалась, беднягу бы и выписали, да никто за ним не приезжает, и ребята с ним почти не разговаривают.

В двадцатую палату заглянула медсестра.

— О, Мария Кузьминична, — обрадовался Серега, — угощайтесь яблочками, родители прислали.

— Спасибо, Сережа, ешьте сами.

— Дак это с нашего сада, отпробуйте. Или семечек полузгайте.

Мария Кузьминична берет щепотку семечек, улыбается доброй и грустной улыбкой и напоминает о физиотерапии. Она часто угощает чем-нибудь ребят, когда они бывают на процедурах в ее кабинете, расспрашивает о службе, вздыхает. Все знают, что ее сын командир взвода сейчас тоже в Афганистане.

Серега, спохватившись, кладет несколько яблок в целлофановый пакет, цепляет костыли и спешит к двери:

— Надо Женьку угостить.

Вскоре он возвращается, садится на кровать, аккуратно прислоняет костыли к стенке и задумчиво сообщает:

— Новенького из восемнадцатой к операции готовят. Сам завотделением Бурмистров будет оперировать.

3

О чем ты думаешь, что вспоминаешь в это время? Может, перед тобой стоит та роковая вспышка, всплеск огня, внезапный мрак и долгое, мучительно долгое падение по длинному извилистому туннелю с бледно жидким неземным светом в конце.

А может, ты видишь маму? Последний раз ты ее видел год назад, когда она провожала тебя в армию. Ты тогда шутил и бодрился, чувствовал себя настоящим мужчиной и вспыхнул от смущения, когда мама у всех на виду поцеловала тебя в щеку. Ты очень завидовал тем парням, которых провожали девушки. Вот если бы у тебя была девушка, и она поцеловала тебя …

Или ты видишь лицо капитана — злые глаза и оскаленный рот маячат перед тобой, отдавая последний приказ? Это лицо тебе врезалось в память еще в детстве.

А может, ты вспоминаешь себя непоседливым мальчишкой в вечно перепачканной одежде. Ты, как угорелый, носился с приятелями по дворам и закоулкам, смеялся над девчонками и думал, что война — это увлекательная игра с пацанами. Твой мир был прост и ясен: этот свой в доску, а этот задавала. Мама самая красивая на свете, а папа самый сильный и умный.

И ты вспоминаешь. Тебе ничто не мешает, ведь когда смертельно болен, мир становится мягким, податливым и прозрачным, а время замирает и растворяется в пространстве. Ты вспоминаешь, сбиваясь с одного на другое. Память твоя, как мокрое мыло, скользит по прошлому, высвечивая яркими вспышками бесконечные мгновения жизни …

Помнишь тот день? Перед тобой стоит десятиклассник, а тебе нет еще и восьми лет.

— Ну, шмакодявка, будешь еще обзываться? Будешь? — кричит он. — Отвечай, когда тебя спрашивают, шкет паршивый!

Десятиклассник разъярен и страшен, он вдвое больше тебя и сильнее, но ты молчишь. Это злит его. Он толкает тебя, и ты падаешь. А когда начинаешь подниматься, он подхватывает тебя за ухо, начинает выкручивать его и кричит, брызгая слюной:

— Понял, как обзываться, сосунок! Или еще хочешь? Хочешь! Получай!

И он бьет тебе по лицу, бьет открытой ладонью, сильно и хлестко.

Ты снова падаешь и чувствуешь, как предательски щекочутся в носу струйки крови. Хочется чихнуть, но сейчас нельзя быть слабым. Ты слизываешь языком кровь и упрямо поднимаешься.