Когда дыхание растворяется в воздухе. Иногда судьбе все равно, что ты врач - Пол Каланити

ВНЕЗАПНО Я ОЩУТИЛ ВСЮ ЗНАЧИМОСТЬ МОМЕНТА. НЕУЖЕЛИ ЭТО МОЯ ПОСЛЕДНЯЯ ОПЕРАЦИЯ?

Я не был ни зол, ни напуган. Я принял опухоль как данность, как факт, как расстояние от Солнца до Земли. Приехав домой, я сразу же сообщил новость Люси. Это был вечер четверга, и мы с Люси не стали ждать назначенной только на следующий понедельник консультации с Эммой, а сели в гостиной, взяли ноутбуки и самостоятельно продумали план действий: биопсия, анализы, химиотерапия. На этот раз лечение будет тяжелее, а шансы на долгую жизнь – призрачнее. Тогда мне снова на ум пришли строки из поэмы Элиота: «И в вое ветра над моей спиною я слышу стук костей и хохот надо мною»^[73]. Я понимал, что не смогу заниматься нейрохирургией пару недель, а может, несколько месяцев или вообще уже никогда. Мы с Люси решили, что обо всем можно забыть до понедельника. В тот четверг я уже запланировал дела на пятницу. Я полагал, что это будет мой последний день в резидентуре.

В 5.20 утра я припарковался у больницы, вышел из машины и глубоко вдохнул воздух, наполненный ароматом эвкалипта и… это сосны так пахли? Никогда раньше не замечал. Я встретился с командой резидентов, готовых к утреннему обходу. Мы обсудили ночные события, поступивших больных, новые снимки и отправились проведать пациентов перед очередной регулярной конференцией по заболеваемости и смертности. Там обычно нейрохирурги обсуждали совершенные ими ошибки. Затем я провел еще несколько минут с пациентом, мистером Р. После проведенной мной операции по удалению опухоли мозга у него развился очень редкий синдром Герстмана, для которого характерна неспособность писать, называть пальцы, производить арифметические подсчеты, отличать правую сторону от левой. Ранее я лишь раз сталкивался с этим синдромом – восемь лет назад, во времена моей учебы в университете. Как и первый мой пациент с такой проблемой, мистер Р. находился в состоянии эйфории, и мне было интересно, является ли это еще одним симптомом, не описанным ранее. Тем не менее мистер Р. шел на поправку: его речь стала почти нормальной, а с математическими вычислениями остались лишь незначительные трудности. У него были высокие шансы на полное выздоровление.

Прошло утро, и я надел хирургический костюм для последней операции. Внезапно я ощутил всю значимость момента. Неужели это моя последняя операция? Возможно. Я наблюдал за тем, как мыльная пена окутывает мои руки, а затем стекает в раковину. Я вошел в операционную, надел халат и старательно задрапировал пациента. Я хотел, чтобы эта операция прошла идеально во всех смыслах. Я надрезал кожу в нижнем отделе позвоночника. Пациентом был пожилой мужчина, чей позвоночник деформировался и стал сдавливать нервные корешки, что вызывало нестерпимую боль. Я продолжал срезать жир, пока не показалась фасция и я не почувствовал кончики его позвонков. Вскрыв фасцию, я аккуратно рассек мышцу и увидел в зияющей ране большой, влажно поблескивающий позвонок, чистый и бескровный. Когда я начал удалять дугу, то есть заднюю часть позвонка, и расположенные под ней связки, в операционную вошел второй хирург.

– Все идет хорошо, – сказал он. – Если ты хочешь пойти на конференцию, я могу пригласить парня, который закончит за тебя операцию.

У меня начала болеть спина. И почему я не принял побольше НПВП заранее? Хотя эта операция не должна была затянуться, я уже близился к завершению.

– Нет, – ответил я. – Мы сами справимся.

Мой напарник надел халат и начал удалять связки, прямо под которыми располагалась твердая мозговая оболочка, покрывающая спинномозговую жидкость и нервные корешки. Наиболее распространенная ошибка на этом этапе – повреждение твердой мозговой оболочки. Я работал с противоположной стороны. Внезапно я краем глаза заметил голубой участок под инструментом хирурга – оболочка показалась на поверхности.

– Осторожно! – прокричал я как раз в тот момент, когда инструмент повредил оболочку. Прозрачная спинномозговая жидкость начала заполнять рану. На моих операциях такой проблемы не возникало уже более года. Устранение ее займет еще час.

– Принесите набор для микроопераций, – сказал я. – У нас утечка.