Запойное чтиво № 1 - Александр Крыласов

Обнимайте меня.

Ох, горят мои трубы,

Так что моченьки нет.

И стучат мои зубы

На манер кастаньет.

Рядом знатные тёлки

С кринолином слоних,

Копошатся в светёлке,

Только мне не до них.

Я застрял в устье ада.

Я попал в лабиринт,

А они мне про чадо —

Мол, она вундеркинд.

Сколько можно телиться?

Дребезжит в теле дрожь.

Я могу разозлиться

И устроить дебош.

Мне поправить здоровье

Хватит грамм пятьдесят,

Намешать водку с кровью,

А они тормозят:

То тарелка с щербинкой,

То в фужере сверчок,

То в сортирной кабинке

Умыкнули крючок.

Накатите же, черти!

Да не дайте пропасть,

Чтоб похмельные черти

Не отправили в пасть.

Ох, дрожат мои руки,

Словно заячий хвост.

Сердце ухает в брюки.

Не пора ль на погост?

Я бы принял смерть стойко.

Если на кураже.

Скажут: «Парень, постой-ка»,

А я помер уже.

Но нет, капля за каплей

Ужас в душу ползёт,

Словно белую цаплю

Чёрный пудель грызёт.

Не томите, Иуды.

Наливай мне, Андрей,

Хошь в какую посуду,

Лишь бы, гад, побыстрей.

Но, схватясь за «губастый»,

Не успел донести.

Чую, склеились ласты

И стакан не спасти.

Я звездою падучей

Завалюся с небес

И забьюся в падучей,

Словно пойманный бес.

Будут стены шататься,

Косяками трясясь,

А людишки шептаться,

Деловито крестясь.

Суньте в зубы мне ложку,

Завяжите в узлы.

Да скорей в неотложку

Позвоните, козлы!

А мне съездят по морде

И заткнут за диван:

«Ты нам праздник не порти,

Не за этим был зван».

— Я вот также однажды утром, в понедельник, умереть боюсь, — признался Кондаков, — откинуть хвост с большого бодуна. Согласись, глупо и обидно отдуплиться с крутой похмелюги.

— Смерть — это не страшно, — стал успокаивать Арсений, — смерть — это как отпуск, как каникулы.

— Я жить хочу, — затрепыхался Толик.

— Жить все хотят, — утешил Арсений, — но не у всех получается. Меньше вечером пей, тогда и утром не будет так тяжко. Или, вообще, завяжи. В нашем возрасте так бухать, как ты — негуманно.

— Что ж мне так плохо-то! — взвыл Кондаков.

— Видишь ли, — просветил Арсений, — от ломки ещё не умер ни один наркоман, а от банального похмелья умирает каждый тридцатый. И чем старше бухарик, тем вероятность больше. Так мне один нарколог говорил. Если сейчас не похмелишься — можешь ласты склеить. Я предупредил.

— Мне нельзя, — прохрипел Кондаков, — я за рулём.

— Такси вызови, — посоветовал Арсений, — или, вообще, задвинь ты эту работу.

— Не могу, я в трёх квартирах ремонт делаю. Как закончу, уеду от вас, от оглоедов. А эту халупу сдам.

— Куда тебе три квартиры?

— Одну нам с женой, вторую — сыну, третью — дочке. Ты-то своему сыну хоть помогаешь?

— Пусть сам старается.

— Сволочи вы всё-таки, «ребятишки», — передразнил Анатолий Анатольевич, — ну, ладно, мне ехать пора.

— Будь здоров, — Арсений вылез из машины.

Он постоял, посмотрел на удаляющийся «BMW» и задумчиво проронил, обращаясь к восходящему солнцу:

— Смерть — это когда ты просыпаешься, а тебя уже нет.

Анатолий Анатольевич порулил на работу, время от времени, прикрывая глаза от мучительной головной боли.

— Завяжу, — прошелестел Кондаков, — с сегодняшнего же дня и завяжу. Так и скапуститься недолго.

Толика немного отпустило.

«У меня же две пятилитровые бутыли вискаря остались», — вспомнил Кондаков, — «нет, сначала их допью, тогда и брошу».

Старшего менеджера опять приплющило.

«Да чёрт с ним, с этим виски, здоровье дороже», — бесповоротно решил Толян, — «лучше шурину подарю, пусть травится».

Только Кондаков принял это судьбоносное решение — как стало совсем хорошо.

«Хрен ему на рыло, а не десять литров виски», — пожадничал старший менеджер, — «не заслужил, дармоедина. И жена будет ругаться, что её брата спаиваю. Обойдётся шурин, сам выпью».

После этих мыслей в голове у Кондакова снова разорвался похмельный фугас. Осколки ударили в затылок и под ложечку.

«В гробу я видел это пойло. Лучше я его в унитаз вылью», — подумал, и сам ужаснулся своему решению Анатолий Анатольевич, — «нет, в унитаз — это, пожалуй, чересчур. Шурину отдам».

Анатолий Анатольевич добрался до работы и вставил пистон всем подчинённым, а потом и сам попал под раздачу. Хозяин их корпорации внезапно объявился после утреннего совещания и устроил менеджерам высшего звена основательный разнос. Хозяин сидел в глубоком кресле, похожем на трон, отёкший, оплывший, пышущий недельным перегаром и грозился «выгнать всех ворюг, дармоедов и алкоголиков к чёртовой матери»! А по этажам плавал и струился неистребимый запах перегара, складывалось ощущение, что им не разит только от секретарш и уборщиц, хотя Кондаков и за это бы не поручился. Так за заботами и делами прошёл первый день недели. Старший менеджер, наорав на очередного «планктона», засобирался домой. «Эх, сейчас домой приеду, зубки вискариком почищу», — потёр руки Анатолий Анатольевич, усаживаясь за руль, — «да под капу-у-устку».

Кондаков умер от острой сердечной недостаточности ровно через неделю. Утром, в понедельник.