Большая нефть - Елена Толстая

Буров посмотрел на него как на врага.

— Давай иди, — повторил Макар. — Иди спать. Утро вечера мудренее. Утром — на работу. А Галине я свою голову не приделаю. Подумает она о том о сем, о жизни своей там, в родительской квартире, и примет решение. И что бы она ни решила, Гриша, ты будешь это решение уважать. Ясно тебе? Уважать!

— Эх, Макар, — пробурчал Григорий. И, не прибавив больше ни слова, скрылся у себя в квартире.

Макар еще немного потоптался на месте, а затем, замерзший, возвратился домой.

— Что случилось? — услышал он шепот жены.

— Галина уехала… Буров бушует.

Ольга вздохнула:

— Я видела ее с чемоданом…

— Что ж мне не сказала?

— Разносить сплетни — не наш метод, — отрезала Ольга. — У меня других забот по горло. А Галина… что ж. Пора бы Бурову привыкнуть к такой мысли, что жена это не аграрно-сырьевой придаток к мужу, а отдельный человек с собственной судьбой и собственным представлением о счастье.

* * *

На работу Григорий Александрович пришел хмурый. Алкогольного похмелья после вчерашнего не было — не так уж много он и выпил; но похмелье другого рода мучило его и грызло: воспоминание о сумасшедшей радости, которая разбилась вдребезги, едва он увидел записку Галины. Предала. Дезертировала. Именно сейчас.

— Что же это делается, Григорий Александрович?

От зычного голоса, раздавшегося внезапно почти над самым его ухом. Буров вздрогнул. Он так глубоко ушел в свои мысли, что не заметил Дору Семеновну. А она, видать, поджидала его возле входа в управление, и довольно давно, потому что успела раскраснеться на холодном ветру.

— Что ж такое делается? — повторила она.

— Здравствуйте, Дора Семеновна… Идемте внутрь, там поговорим — здесь холодно. — Буров с трудом заставил себя держаться вежливо.

От зоркого ока Доры Семеновны ничего не укрылось. Окинув его взглядом, она подозрительно сощурилась:

— А вы чего это с лица такой бледный? Плохо спали? Перенервничали из-за Косыгина?

— Да, — уронил Буров. — Перенервничал. Идемте в помещение, правда.

— Да я на минутку, некогда мне, — заторопилась она. — Да и не хочу, — она понизила голос, — при других говорить.

— Что случилось? — Буров напрягся. Правда ведь, что беда приходит не одна.

— То. Ваш-то Казанец — аморальный тип.

— Что? — Буров даже споткнулся. — О чем вы толкуете, Дора Семеновна? Какой аморальный тип?

— То! — отрезала она. — Что он с девушкой сделал? Поматросил и бросил. Мы уже свадьбу готовили, а ему, значит, в оба уха там что-то нашептали доброжелатели, он и того… уши свои развесил.

— Говорите яснее, Дора Семеновна, — взмолился Буров. — Некогда мне.

— Я уж и так яснее ясного, — обиделась комендант. — Бросил он Веру Цареву накануне свадьбы, можно сказать. Самым решительным образом. То подходила она ему, а то вдруг сразу подходить перестала. А нехорошо это, Григорий Александрович. И для девушки, само собой, да и для нас тоже… Как теперь нефтяники, спрашивается, будут выглядеть в глазах у местных? Самым паскудным образом!

— Я разберусь, — сказал Буров. — Разберусь.

— Вот-вот, — подхватила Дора Семеновна. — А он там уже, у вас, сидит, Казанец-то. Дожидается. По какой-то своей производственной надобности. Людей ему не хватает, а вчера, говорят, молодой специалист приехал… Ну в общем, идите, Григорий Александрович, идите.

Она подтолкнула его к крыльцу и засеменила прочь. Буров, темнее тучи, вошел.

Казанец действительно дожидался его прямо в кабинете. Хорошо еще, что чаю себе не потребовал. Расположился по-хозяйски. При виде Бурова встал.

Буров не пригласил его сесть. Прошел к своему столу, не здороваясь, разложил бумаги, просмотрел сводки. Потом поднял голову.

Казанец спокойно стоял, наблюдая за начальником. Ни одна черта не дрогнула на красивом смуглом лице.

— Ты что, поганец, делаешь? — спросил вдруг Буров.

— Не понял, Григорий Александрович, — отозвался Казанец.

— Нет, понял, — рявкнул Буров. — Все ты отлично понял. Да ты все наше управление опозорил! Ведь город судачит о том, что случилось.

— А что случилось? — пожал плечами Казанец.

— То! Что буровой мастер Казанец бросил невесту перед свадьбой.

— Ну и что? — сказал Казанец. — Это, между прочим, мое личное дело.

— А о Вере Царевой ты хоть немножко подумал?

— Это мое личное дело, — повторил Казанец.

— Как ей жить в Междуреченске? — продолжал Буров. — На нее же теперь до самой старости будут пальцем показывать.

Непроницаемая оболочка Казанца дала трещину. Он изогнул брови и зло бросил:

— А вот об этом ей раньше надо было думать…

— Уйди! — закричал Буров. — Уйди с глаз!.. Или нет, погоди. Стой. Я тебе пару слов от себя лично прибавлю.

Казанец настороженно посмотрел на него:

— Вообще-то я хотел насчет того, что людей не хватает…

— Ты мне что обещал? — заорал на него Буров. — Ты что обещал? Вкалывать за себя и того парня! Я тебе поверил, а у тебя — вот тут, по сводкам, видно…

Крики начальника гулко разносились по всему управлению. С легким удивлением слушал их молодой человек в пиджаке и клетчатой рубашке. С таким костюмом мало гармонировал небольшой походный рюкзак, но молодого человека это обстоятельство, видимо, не смущало. Он был похож на отличника из какого-то столичного вуза.

Собственно, он и являлся таковым. Это был молодой специалист, который приехал в Междуреченск по распределению после окончания института. Звали его Георгий Елисеев. Среди однокурсников он слыл занудой и педантом, изъясняться предпочитал законченными фразами из учебников, на любой вопрос имел четкий и определенный ответ, если только речь не шла о нежных чувствах и вздохах на скамейке, — подобных разговоров Елисеев вообще избегал. Когда он взял распределение в Сибирь, друзья недвусмысленно вертели пальцем у виска.

— А ты, Гоша, оказывается, романтик, — говорили ему товарищи.

Георгий пожимал плечами:

— Я даже не вполне понимаю, что обозначает это слово. Напротив, я — абсолютно трезвый и холодный рационалист. Вот вы все захотели остаться в разных НИИ. И что? Думаете, к теплому местечку пристроились? До старости лет останетесь младшими научными сотрудниками… Позор! А я еду туда, где возможности карьерного роста безграничны. На передовую!

— Скажешь тоже — «на передовую»… — смеялись друзья. Слишком уж серьезно Елисеев воспринимал эти разговоры.

Но он не склонен был поддерживать шутки на подобные темы.

— Да, как на передовую, — упрямо повторял он. — И не вижу здесь никакого повода для смеха. На передовой младший лейтенант мог мгновенно сделаться командиром роты, а то и полка… И в Сибири, при освоении нового месторождения, — то же самое.