Первая красотка в городе - Чарльз Буковски

— Наливайте, и я с вами играю.

Хайанз налил. Я вступил в игру. Допил и пошел к себе в трущобный двор, прикидывая, какую огромную ошибку совершаю. Скоро полтинник, а я ебусь с этими длинноволосыми бородатыми сопляками. Ох господи, ништяк, папаша, ох ништяк! Война — говно. Война — ад. Ёбть, так не воюй тогда. Я уже полвека это знаю. Меня это уже не возбуждает. О, и про дурь не забудьте. Про шмаль. Ништяк, крошка!

У себя я нашел пииту, выпил, плюс четыре банки пива, и написал первую колонку. Про трехсотфунтовую блядину, которую как-то выеб в Филадельфии. Хорошая колонка получилась. Я исправил опечатки, сдрочил и лег спать…

Началось все в нижнем этаже двухэтажного дома, который снимали Хайанзы. Возникли какие-то полудурочные добровольцы, затея была новой, и все от нее торчали, кроме меня. Я пристреливался к женским попкам, но все тетки выглядели и вели себя одинаково — всем по девятнадцать лет, грязно-блондинистые, маленькие жопки, крошечные титьки, деловые, дуровые и, в каком-то смысле, чванливые, толком и не зная с чего. Когда бы я ни возлагал на них свои пьяные лапы, они реагировали весьма прохладно. Весьма.

— Слушай, Дедуля, ты б лучше нам другое подымал — северовьетнамский флаг!

— А-а, из твоей пизды, наверно, все равно воняет.

— Ох, так ты точно старый срамец! Какой же ты… отвратительный!

И они отходили, покачивая у меня перед носом аппетитными яблочками ягодиц, а в руках держа — вместо моей славной лиловой головки — статью какого-нибудь малолетки про то, как легавые трясут на Сансет-Стрипе пацанов и отбирают у них батончики «Бэби Рут». Вот я, величайший из живущих на свете поэтов после Одена, а даже собаку и очко вдуть не могу…

Газета слишком распухала. Или же Черри принималась ворчать, что я валяюсь на диване бухой и пожираю глазами ее пятилетнюю дочурку. Еще хуже стало, когда дочурка завела моду взбираться мне на колени, елозить там, заглядывая мне в лицо, и говорить:

— Ты мне нравишься, Буковски. Поговори со мной. Давай я тебе еще пива принесу, Буковски.

— Давай скорее, лапонька!

Черри:

— Слушай, Буковски, старый ты развратник…

— Черри, дети меня любят. Что я с этим сделаю?

Малышка — Заза — вбегала в комнату с пивом и снова лезла ко мне на колени. Я открывал банку.

— Ты мне нравишься, Буковски, расскажи мне сказку.

— Ладно, лапонька. Жили-были, значит, один старик и одна миленькая маленькая девочка и заблудились они однажды вместе в лесу…

Черри:

— Слушай, старый развратник…

— Тсс, Черри, а ведь у тебя в голове грязные мысли…

Черри бежала наверх искать Хайанза, который в это время срал.

— Джо, Джо, мы должны вывезти эту газету отсюда! Я не шучу!..

Они нашли незанятое здание сразу же, два этажа, и как-то в полночь, допивая портвейн, я подсвечивал фонариком Джо, пока тот взламывал телефонный щиток на стене дома и переключал провода, чтобы можно было, не платя, поставить себе телефонные отводы. Примерно в это же время вторая в Л. А. подпольная газета^[41] обвинила Джо в том, что он украл копию их подписного листа. Разумеется, я знал, что у Джо есть и мораль, и принципы, и идеалы — поэтому он ушел из крупной городской газеты. Поэтому бросил и вторую подпольную газету. Прям Христос. Еще бы.

— Держи фонарик ровнее, — сказал он…

Утром у меня зазвонил телефон. Мой приятель Монго, Гигант Вечного Торча.

— Хэнк?

— Ну?

— Ко мне Черри вчера ночью заходила.

— Ну?

— У нее был этот подписной лист. Она очень нерш мчала. Хотела, чтоб я его спрятал. Сказала, что Дженсен вышел на след. Я его спрятал в подвале, под пачкой набросков, которые Джимми-Карлик рисовал индийской тушью, пока не умер.

— Ты ее трахнул?

— Зачем? В ней одни кости. Эти ее ребра меня бы на ломтики располосовали.

— Ну, ты ж ебал Джимми-Карлика, а в нем было всего восемьдесят три фунта.

— В нем душа была.

— Да?

— Да.

Я повесил трубку…

Следующие четыре или пять номеров «Раскрытой Шахны» выходили с фразочками типа: