Германтов и унижение Палладио - Александр Товбин

– Чтобы уводить в сторону разговор.

– ЮМ, а как вы поняли, что наступила старость?

– Перспективы заместились ретроспективами.

– Браво! Вы и на старости лет, – рассмеялась, – прекрасно владеете собой, ЮМ. К тому же едва увели в сторону разговор, как мы уже в Милане, и почти в центре! С этого паркинга нам удобно будет потом выезжать на трассу. Оставите сумку?

– Нет, я привык, что сумка слегка оттягивает плечо.

– Вы рискуете, Милан кишит ворьём. Сумку могут сорвать и скрыться, такое даже в Венеции, где ошиваются гастролёры с Балкан, теперь случается сплошь и рядом.

– Буду осторожен…

– К собору?

– К собору.

– Вам нравится Милан?

Он повторил для неё свои самолётные размышления о Милане.

– А что для вас этот собор?

– Исполинская игрушка… для глаз.

Вера лёгким движением потянулась к приборной доске, нажав одну из кнопочек на ней, открыла встроенную шкатулочку и, как чародейка, достала большие дымчатые очки, надела – как? Германтов обомлел.

– Как, мне идут?

– Сюрприз за сюрпризом!

– Я постаралась.

«Первый раунд игры за ней, – подумал Германтов, пытаясь взять себя в руки. – И зачем же вы носились за мной по свету? Чего ради такие старания и расходы?»

– Мне было интересно следить за тем, как от книги к книге вы менялись за эти двадцать лет, внешне оставаясь самим собой. Я хотела понять, чего ради вы когда-то сделали такой, не в мою пользу, выбор. И я скучала… – она многозначительно умолкла и как бы потупилась, но в глазах её, спрятанных за выпуклыми затемнёнными стёклами, Германтов не смог увидеть скорби.

– Я ездила за вами и вашими успехами по европейским странам и удивлялась: фантастический рост.

– Итак, внешне мы, победив двадцатилетие, сохранились, а внутренне вы теперь, спустя двадцать лет, вижу, тоже – другая.

– Вас меняли книги, меня – дети.

Пискнул, отозвавшись на взмах электронного ключа, Saab.

– Дальше – на трамвае или пешком.

Германтов не привык отдавать инициативу, но вот же отдал и не понимал теперь как сможет её вернуть, – Вера виртуозно вела игру, зная свои цели, а Германтов был вынужден ответные ходы делать вслепую. «Какую, какую игру вела она, взвешивая на чашах весов несравнимые по сути жизненные достижения его и её?» – тупо спрашивал себя Германтов. А внутренний голос тупо отвечал: прими всё, как есть.

– Вы запланировали отправиться в Мазер на одиннадцатичасовом поезде… Но если захотите, в Мазер можно будет поехать на машине. Не волнуйтесь, я не стану досаждать болтовнёй и отвлекать глупыми вопросами, я не покушаюсь на ваше творческое одиночество, я даже не зайду вместе с вами в виллу Барбаро, чтобы преждевременно не прочесть ваши мысли.

Уколола?

Но – принять всё, как есть?

– Умеете читать мысли?

– Учусь.

На фоне зубчатого замка Сфорца подкатил жёлтый трамвайчик с выдвижной чугунной ступенькой. Продольные деревянные лакированные скамьи – как в старых, времён германтовского детства, ленинградских трамваях.

– Ваш миланский ритуал – поклониться Собору и Галерее?

Кивнул.

Да: блестящие витрины, достойные столицы моды, и – мрачноватые скучные дома, дешёвенький претенциозный модерн.

А вот уже и их остановка.

Выдвинулась ступенька, подал Вере руку.

Вдали игрушечные пики собора, проткнув голубоватый туман, вонзались в небо – дымка, как в Шартре когда-то, когда туда прибыла Анюта? Германтов рассмеялся.

– Мне даже недавно Миланский собор приснился, правда, не один, а в сюрреалистическом симбиозе с Шартрским собором.

– Вам часто снятся страшные сны?

– В последнее время – довольно часто.

– Что для вас сны?

Опять рассмеялся:

– Зашифрованные руководства к действиям.

– Сны помогают книгам?

– Наверное, и помогают, и мешают – это тёмная материя.

– Сны бывают так откровенны; их, как вы сказали, зашифрованные руководства эти, надо только уметь читать.

– Научились за двадцать лет?

В тёмных глазах её полыхнул золотой огонь. Многозначительно промолчала, давая понять, что научилась.

Вот и лепная палевая громадина за вуалью утреннего тумана… Туман оседал, а большая игрушка делалась ещё больше; эта громадина с пиками, одетая по прихоти Бонапарта в мраморные банальности, очень походила на свою песочную копию на бельгийском пляже.

Шли через площадь, заполненную лоточниками, торговавшими всякой всячиной, тут же жарились каштаны в жаровнях, бесились дети, прогуливались какие-то приодетые по-субботнему старички и старушки, а Собор уже наваливался всей мощью мраморных складок и заострений.

– Вам так нравится Собор – не только во сне?

– Как – так? Разве что – как символ многовековой усталости готики, которую и столетия спустя после её молодой смерти понуждали притворяться живой.

– Кто и что понуждали?

– Самодурство сильных мира сего, возвраты моды… Италии вообще-то не повезло с готикой, в Италии готика – всего лишь ажурный довесок к Античности и Ренессансу.

– Войдём?

– Непременно, это часть ритуала.

Прохаживались по центральному нефу, меж грузных стволов-пилонов; Германтову почему-то вспомнилась её брошка-лотос…

– Собор-долгострой многого натерпелся. В девятнадцатом веке, например, Наполеон Бонапарт повелел сгустить на фасаде готические детали, а в интерьере, напротив, ещё в шестнадцатом веке готические детали убавляли, чтобы придать внутреннему убранству ренессансный вид.

Вера, как когда-то, с ласковой требовательностью взяла его под руку; дёрнуло электричество.

– ЮМ, мне опять так хочется слушать вас.

– Я постараюсь.

Пропустила лёгкий укол?

– «Джорджоне и Хичкок» – поразительная книга. Джорджоне вашей волей перенесён почти в современность и на удивление естественно в нашем веке обосновался. Я вспоминаю, что ещё лет двадцать назад, в аспирантском прошлом моём, вас волновала природа тревоги в его холстах, и – вам понадобилось двадцатилетие, чтобы увязать пастораль с мистическим триллером? Что помогло вам? Одиночество, которое вы так трепетно берегли?

Укол?

– Сила созерцания, – уклоняясь от развёрнутых признаний, улыбался Германтов.

– Сила?

– И – проницательность: созерцание ведь предполагает внутреннюю активность; сперва у холста обнаруживается второе дно, затем – третье, затем – четвёртое, а уж затем, после загибания всех пальцев, изумлённый взгляд окунается в мистическую бездонность и начинается – сквозь красочные слои – возгонка: мистика пропитывает изображение.