Птица счастья - Виктория Токарева

– У меня будет ребенок, – сказала Надька Андрею.

– Очень хорошо, – отозвался Андрей. – У нас будет двое детей.

– Трое, – поправила Надька.

О Маше почему-то все забывали.

* * *

После переговоров с Надькой Андрей держал путь в съемную квартиру, чтобы мыслить и страдать.

Холодильник был пуст. Рестораны отвращали обилием ненужных людей. Хотелось домашней горячей еды и самоуглубленности.

Однажды Андрей обнаружил, что стоит перед дверью собственной квартиры. Он, видимо, задумался и не заметил, как зарулил к дому. Сработала долголетняя привычка.

Андрей достал ключ и отворил дверь.

Светлана повела себя спокойно, как будто ничего не произошло. Как будто Андрей вернулся с работы.

Она отослала его мыть руки. Он мыл. Потом сел за стол. Светлана подала ему горячий борщ с куском мяса, розового от свеклы.

После обеда Андрей уселся перед телевизором. И заснул, как старик. Он устал.

Светлана подошла и сказала:

– Ложись в кровать.

Андрей добрался до кровати. Разделся. Засыпая, вспомнил: «На свете счастья нет, а есть покой и воля». Счастье – это Надька. Счастья – нет. Покой – это Светлана. Без Светланы покоя не получается. А воля в виде съемной квартиры с чужим и чуждым противным запахом ему не нужна.

Значит, покой и воля – это Светлана. И стабильность.

Стабильность – основа основ. Пульс стучит стабильно: 70 ударов в минуту. Дыхание стабильно: вдох – выдох. На фоне стабильности идет умственная работа. И даже фактор Надьки – чувственный расцвет – тоже на фоне стабильности.

Среди ночи Андрей нашарил руку Светланы и сжал ее в своей руке. Так они спали в молодости, убегали в молодой сон, держась за руки, как будто боялись, что их растащат.

Утром Андрей спросил:

– Ты знала, что я вернусь?

– Ну конечно. И ты знал.

Он задумался: знал или нет? Но какая разница? Главное, что пуля попала в мягкие ткани, кость уцелела. Все срастается и заживает как на собаке.

А может быть, не срастется. И не заживет. Будут жить с болью. Но будут жить.

Утром без звонка приперлась Нина с письмом к мэру города. Ни больше ни меньше.

– А что в письме? – спросила Надька.

– Просьба. Мы с мужем хотим получить лицензию.

– Что за лицензия? – не поняла Надька.

– Не забивай себе голову, – посоветовала Ни-на. – Лицензия – это дорога в рай.

– Ну так и передай сама.

– Меня к нему никто не пустит. А для Ивана Савельевича это – раз плюнуть. Вошел в кабинет и положил на стол. Несложно.

Надька едва заметно ухмыльнулась. То, что для Нины казалось несложно, на самом деле – большой напряг. Просить за кого-то – это все равно просить. И значит, в следующий раз попросят у губернатора.

Нина отстала от жизни. После перестройки ничего не просят. Все покупается и продается.

– Ладно. Я передам. – Надька взяла конверт.

Нина заподозрила, что она не передаст, и решила перепроверить.

– Дай мне телефон Ивана Савельевича.

Надька записала на бумажке.

Это оказался старый мобильный номер, который неизменно отвечал, что абонент находится вне досягаемости. Голос в телефоне был женский, вкрадчивый и какой-то подлый.

Нина позвонила Надьке и спросила:

– Почему ты так поступаешь? Мы же с тобой дружим с детства…

– Я берегу Ивана Савельевича, – ответила Надька.

– Но существует понятие: делиться. Если тебе повезло, должен же быть процент от успеха.

– Кто сказал? – спросила Надька.

Нина все поняла. Придется идти к высокопоставленному лицу через служебный вход, а не через Надькину раковину.

Через неделю Надька позвонила Нине как ни в чем не бывало.

Просто так. У них это называлось «потрындеть».

У Надьки было тяжело на душе. Андрей исчез из поля зрения. Его машина больше не стояла под домом. Это означало – конец. А всякий конец – маленькая смерть. А всякий мертвый возвеличивается в глазах.

Надька все понимала, но страдала. Хотелось с кем-то поделиться, слить пену с закипевшей души. Однако Нина не захотела предоставлять свои уши для слива.

– Позвони Нэле, – предложила она.

– А ты занята?

– Нет. Не занята. Просто не хочу.

– Интересно… – удивилась Надька. – Подруга называется…

Она привыкла к тому, что Нина охотно выслушивала ее душевные метания. В Нининой жизни, как в стоячем болоте, ничего не происходило, кроме труда. И выслушивать Надьку – все равно что смотреть нескончаемый сериал. Но видимо, Нина потеряла интерес к сериалу. Все и так ясно. Надька любит и любима. Ждет ребенка. Что еще?

Надька звонила Карине во Францию, но и Карина тоже не хотела слушать. Говорила:

– Иди к психоаналитику. У меня нет времени.

Надька позвонила Нэле.

– Привет, – сказала она. – Как ты думаешь, рожать мне или нет? У меня еще неделя впереди.

– А что говорит губернатор?

– Он не знает. Если оставлю, тогда скажу.

– Конечно, рожай.

– Трое детей от трех разных мужчин. Я что, маргинал?

– Маргиналы не рожают. Они аборты делают. Слушай, дай в долг на три месяца.

– При чем тут «в долг»? У меня вопрос жизни.

– Так и у меня вопрос жизни, – сказала Нэля.

Надька хлопнула трубку. Знает она эти долги. Сама брала на четыре дня. Все только и норовят отщипнуть от нее кусок. Всем кажется, что губернатор печатает деньги на станке. А он, между прочим, зарабатывает в поте лица и напряжении мозгов.

Надька злилась. Кровь приливала к лицу. Хотелось позвонить Светлане и наговорить ей гадостей. Но Надька сдерживалась. Все-таки она была невеста губернатора. Без пяти минут жена. Первая леди. Ну, вторая…

Губернатор отложил свой развод до новых выборов. Он опасался, что оппозиция воспользуется «моральной неустойчивостью» и разыграет развод как козырную карту. Избирательницы не любят неустойчивых, он потеряет голоса. Его скинут. А падать с высокого коня – очень больно и обидно. Одно дело – губернатор, другое дело – бывший губернатор. Тогда что остается? Стареющий дядька с амбициями. Тогда зачем он Наде? А себе зачем?

Губернатор любил власть. Черпал в ней свои силы. Он не считал властолюбие достоинством или недостатком. Просто он был ТАКОЙ. Власть давала свободу выбора, а именно это определяет качество жизни. Можно было делать добрые дела и складывать их на чашу весов. А потом в накопителе предоставить груз добрых дел и получить пропуск в рай.