Все к лучшему - Джонатан Троппер

— Как все прошло? — спрашивает она меня.

— Пока непонятно, — отвечаю я. — Кажется, что-то нашли.

С мелочным эгоистичным удовольствием я замечаю, как Тамара меняется в лице.

— Что? — тихо уточняет она.

Я рассказываю ей про пятнышко и биопсию, умолчав о кровавых подробностях процедуры.

— То есть, может, ничего страшного? — заключает Тамара.

— Статистика в мою пользу, — соглашаюсь я.

— Ты так говоришь, будто это плохо.

Я бросаю на нее взгляд.

— Я пошел к врачу, чтобы мне сказали, что у меня ничего нет. Тебе не кажется, что с точки зрения статистики это было бы гораздо лучше?

— Понимаю, о чем ты, — она слегка улыбается. Почему-то сегодня я не могу оторвать от нее глаз, рассматриваю каждую малейшую черточку вместо того, чтобы видеть целое.

— Чего ты? — смущается Тамара. — У меня что-то между зубов застряло?

— Нет, — отвечаю я. — Просто ты сегодня отлично выглядишь.

Она расплывается в польщенной улыбке.

— Ты так говоришь, потому что это правда, — покраснев, замечает Тамара.

У меня звонит телефон. Я не беру трубку, дожидаясь, пока сработает автоответчик.

— Шифруешься? — Тамара удивленно поднимает брови.

Посредники всегда шифруются.

— Просто я сегодня не в настроении.

Тамара берет меня за руку и ведет за собой к выходу.

— Тебе нужно пройтись по магазинам, — заявляет она.

Тамара с видом знатока перебирает вешалки с нарядами в отделе вечерней одежды в «Блумингдейле», снимает платья и вешает на руку, передавая мне, когда их гора грозит рухнуть на пол, и, не умолкая ни на минуту, доказывает, что с точки зрения статистики шансы в мою пользу.

— Это может быть что угодно, — настаивает она, — камень в почке, трещина в мышце, миллион других мелочей.

Опытное ухо может различить в ее речи еле уловимый акцент уроженки Нью-Джерси; и хотя Тамаре почти удалось от него избавиться, но чуть более мягкое «р» и растянутые гласные выдают юность с фастфудами, начесанными и налаченными челками и альбомами Бон Джови. Говорок становится явственнее, когда Тамара чем-то взволнована, рассержена или, как сейчас, проявляет материнскую заботу. Мне втайне всегда приятно слышать, как шероховатые звуки срываются с ее языка, — и осознавать, что я один из немногих, кто знает ее такой.

— Я знаю, — отвечаю я.

— Не спеши с выводами, — продолжает Тамара. — А то доведешь себя до белого каления.

— Я не могу не думать о том, что это что-то серьезное. Слишком гладко последнее время у меня все складывалось. Такое чувство, будто расплата не за горами.

Мы направляемся к примерочным.

— Нельзя так мрачно смотреть на жизнь, — хмурится Тамара. — Что толку стараться стать счастливым, если постоянно будешь оглядываться, дожидаясь, когда же придется расплачиваться по счетам?

— А что конкретно мы ищем? — спрашиваю я ее сквозь дверь, стараясь не думать о том, как она сейчас снимает и надевает платья.

— Платье для твоего праздника.

— Какого еще праздника?

Дверь распахивается, и выходит Тамара, поправляя обтягивающее черное коктейльное платье.

— Для твоей помолвки. Как ты помнишь, у тебя в субботу помолвка.

— Ах да, — вспоминаю я.

— Ты забыл про собственную помолвку?

— На секунду.

Тамара с любопытством смотрит на меня и явно собирается что-то сказать, но молчит.

— Ей с тобой очень повезло, Зак, — криво улыбается она.

Тамара возвращается в примерочную, и не успеваю я оглянуться, как она перекидывает платье через дверь. Как ей удается так быстро раздеваться?

— Застегни мне молнию, пожалуйста, — просит она.

О боже.

Я захожу в кабинку; Тамара поворачивается ко мне спиной и критически разглядывает платье в зеркале. Я берусь за молнию; платье чуть отстает от спины, нечаянно открывая моим глазам изгиб, где талия переходит в ягодицы, и я вижу два крутых бугорка, прикрытых тонкими трусиками. Я тяну молнию вверх, вдоль нежно-кремовой спины и чуть выступающих лопаток, и чувствую, как у меня дрожит рука. Застегнув платье, я поднимаю глаза и ловлю в зеркале пристальный взгляд Тамары, которая смотрит на меня со странным выражением на лице. Несколько секунд мы стоим, глядя друг на друга в отражении; наконец она поворачивается ко мне лицом.

— Что скажешь? — спрашивает Тамара как ни в чем не бывало. — Не слишком откровенное?

Я отступаю на шаг назад и с видом критика оглядываю ее с головы до ног.

— Откровенное — это еще мягко сказано.

— Даже так? — польщенно тянет Тамара. — Значит, то, что нужно.

Из магазина мы выходим к полудню и шагаем в центр, ко мне на работу. Холодный октябрьский ветер хлещет нас по щекам. Улицы запружены толпой спешащих на обед или с обеда офисных служащих; они мрачно смотрят прямо перед собой, поднимая глаза лишь на переходе, чтобы смерить взглядом очередное пропускающее их такси.

— Мне пора домой, — сообщает Тамара, посмотрев на часы. — Силия сидит с ребенком, и я обещала ей вернуться к двенадцати.

— Где ты припарковалась?

— У тебя за углом.

— Ты опоздаешь.

— Я всегда опаздываю. Не веришь, спроси ее.

— Вы не ладите?

— Ладим, насколько вообще это возможно с матерью покойного мужа, особенно если у нее такой властный характер, — отвечает она.

— То есть нет, — резюмирую я.

— Пожалуй, так. Они с Полом постоянно проверяют, как там Софи, будто я не способна за ней ухаживать без помощи Раэля. Может, мне это только кажется, но рядом с ними я чувствую себя так, словно больше не имею права на счастье. Как я могу радоваться жизни, когда их сын умер?

— А такое случается?

— Что?

— Тебе бывает хорошо?

— Иногда, — вздыхает Тамара.

К офису «Спэндлера» мы подходим под дождем — не сильным, так, чуть моросит. На Шестой авеню сумрачно и промозгло. Тамара дрожит без пальто под козырьком здания, обхватив себя руками, чтобы согреться; пакет с платьем зажат у нее между коленями. Я неуверенно заглядываю в фойе.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Тамара.

— О том, что мне ужасно не хочется возвращаться на работу, — признаюсь я.

— Ты волнуешься из-за биопсии.

— Разумеется, волнуюсь. Я не хочу умирать. Тамара сжимает мою руку.

— Зак… Ты не умрешь.

Я киваю.