Мама джан - Алексей Фролов

– Да нас самих чурки достают.

– А вы еще спрашиваете меня, от кого вас защищать… От всех, кто топчет Москву! Это наш Город! И мы его хозяева. Если мы не нужны государству, никому не нужны, то мы найдем в себе силы сами себя защитить!

В глазах его пылал дерзкий огонь, в лице было столько решимости, что Лера поняла, этот парень быстро приберет к рукам всю их тусовку. А Штык наклонился к пацаненку и ласково спросил, как его зовут.

– Шоник, – ответил тот.

– Шоник? – переспросил Штык. – Почему Шоник?

– Сашка, значит, – засмеялся малой.

И Штык засмеялся, а потом твердо сказал:

– Так вот, Шоник, больше тебя никто не тронет пальцем. Тем более этот чурка. Не хочу произносить его имя. Говори всем, что ты скинхед. Понял?

– Понял, – сказал Шоник. – Я теперь всегда скинхедом буду.

Эффектной получилась их первая встреча. А Шамиль действительно вскоре исчез из их двора. Это было дело рук Штыка.

С тех пор он начал вести пропаганду и как-то незаметно четыре двора обычных хулиганов стали грозной скин-бригадой «Юго-Восточные Штыки». Первые акции были направлены против цыган. Лера поначалу тайно встречалась с Айной, но национализм все больше окутывал ее сердце. Акции шли все чаще и чаще. И однажды цыганку нашли на чердаке повесившейся. Возбудили уголовное дело по статье «Доведение до самоубийства», но за отсутствием улик и состава преступления дело закрыли. Сегодня ровно четыре года, как не стало Айны. Лера сидела на том самом чердаке и плакала… Такой подруги у нее уже не будет. И никто из бригады, даже Максим, не знал, что она до сих пор помнит эту вечно веселую девчонку… Ведь тогда скины своего добились – похоронив Айну, цыгане навсегда покинули Москву.

На следующий день об избиении Алиева стало известно начальству школы. Шеф и завуч вызвали Максима в кабинет. Допрашивала Светлана Олеговна, а директор – спокойный мужчина пятидесяти лет – молча и пристально смотрел на скина:

– Да, ногами и по лицу! – вызывающе держался Максим. – Он избил мою девочку, я не мог этого оставить, вы же знаете…

– Михаил Алексеевич, не слушайте его! Ему надо было найти повод, чтобы еще раз показать «величие» его расы… Давно пора его исключить! Кстати, и за прогулы тоже.

– Этого мы сделать не вправе… Вы же прекрасно понимаете, – шеф беспомощно развел руками. – К тому же инцидент произошел за территорией школы и вне школьное время. Обычная мальчишеская разборка. – Директору явно не хотелось раздувать историю, выносить сор из избы, и он выгораживал Максима. – Нас это, по сути, не касается. А успеваемость у него нормальная, несмотря на прогулы.

– Как это – обычная разборка? Форменное избиение! Он фашист, фашист. Поймите же – он фашист!!! – забилась в истерике завуч.

– У нас полшколы таких бильярдных шаров. Что же нам теперь всех исключать?! – снисходительно ответил директор

– Да я – фашист! – Максим резко вскочил со стула. – Когда какой-то хач избивает и грабит русскую, а тем более Девушку, это че? Средство выживания для бедных, так вы это назовете? А когда я – русский, отомстил по принципу «око за око»… Это фашизм? Я даже любому русскому ебало набью, если он ее тронет! И мои взгляды на мир тут ни при чем!..

– Во-первых, не матерись. А во-вторых, лучше мы поговорим с матерью. На собрании.

– Свободен, Свинцов, – поспешно сказал директор.

Максим, закрывая за собой дверь, услышал слова директора: «Я бы точно так же поступил… При чем тут фашизм? Вы всегда сильно преувеличиваете по поводу наших учеников».

В коридоре его ждала Лера:

– Ну как?

– Как обычно. Отшил я Олеговну по полной…

– Молодец. Ты у меня самый лучший, – она нежно поцеловала его в губы. – Проводишь меня?

– Конечно, пойдем.

Улица наполнилась маем. Солнце плавилось в центре безоблачного неба, ослепляя тех, кого не накрывали кроны деревьев. Люди возвращались с работы, кто-то спешил на вечерние смены. Гремели трамваи, шумели автомобили, шелестели листья, кричали рекламщики, молодежь тусовалась допоздна, иногда между группировками вспыхивали разборки и тогда слышались удары дубинок и звон цепей во дворах. Все это рождало музыку Улиц, которую так любила Лера. Да! Она не могла жить без этой музыки. Иногда, даже специально выходила из дома, чтобы одной пройтись и послушать. Эти звуки придавали ей уверенность, но в тоже время она как бы отрешалась от мира. Сейчас с ней рядом Макс – ее любимый парень и проверенный соратник, они держались за руки, она чувствовала его пульс и оттого теперь жизнь воспринималась ею как желанная реальность.

– Собрание сегодня, – сказала Лера, – Евгеша сказала, что если матери не будет, то из школы выпрут.

– А если будет, то тебя из дома выпрут.

– Не выпрут. Для матери главное образование, а не поведение.

– Так она пойдет?

– Придется сказать.

Они дошли до подъезда

– Слушай, Лер, поможешь мне сегодня?

– Конечно, а в чем?

– Ну, к нам в район парнишка переехал, тоже скин. Ты его познакомишь с нашими, лады?

– Лады, а ты че не сможешь?

– Да, я сегодня на дачу рассаду повезу бабке.

– Ок! Познакомлю.

– Пасибо, милая. Ну, тогда пока. Вечером напишу. – Они поцеловались.

Лера поднялась в квартиру. Дверь открыла мать.

– Привет, мам. Сегодня в школе родительское собрание. Просили явиться. Деньги возьми, за охрану и уборку.

– Ладно. Гулять пойдешь, купи фарш – котлеты сделаю. После собрания я пойду к тете Нине – ненадолго. Деньги на зеркале.

– Не вопрос, куплю.

Закрыв за матерью дверь, Лера взяла гитару. Играла она не очень, зато у нее был красивый голос:

В подворотне кто-то громко свистнул, ха-ха!

Мама, я не буду металлисткой, ха-ха!

Мама, рокершей не буду, анархистов позабуду,

Стану скингерлою и нацисткой, ха-ха!

Мама, я свастику люблю!

Мама, я наколки наколю,

На предплечье правом – Гитлер, на спине, бля, крест фашистский.

Будем отнимать мы у богатых ха-ха!

Закончив петь, она распахнула окно и пошла на кухню. Хотелось чаю. Замок на двери щелкнул – пришел дед.

– Валерия, привет.

– Здорово, ты че так упился вчера?

– Да ла-адно!

– Че ладно? Расческу с телефонной трубкой перепутал, мешок мусорный в раковину поставил…

– Правда?

– Кривда! А еще взял второй том Ленина и с балкона, как с трибуны, во всю глотку цитировал!