Грязный лгун - Джеймс Брайан

Мне хотелось кукольный домик, тот, который я увидел в рекламном проспекте магазина, вложен ном в газету. Мне его хотелось, потому что он был похож на наш дом, но в нем была другая мебель, и люди, живущие в нем, не походили на нашу семью.

Мне хотелось тот дом, потому что, глядя на картинку, я верил, что эти люди хотели, чтобы я придумывал для них рассказы, хотели, чтобы я их оживил.

— Этот, я хочу этот, — тыча пальцем в глянцевую бумагу и не обращая внимания на то, что краска остается на моих пальцах, я показывал его маме, чтобы она купила именно этот, а не другой, похожий.

Мама улыбалась.

Я так отчетливо это помню, потому что ее улыбка осталась только в воспоминаниях, то, что у меня есть мама, тоже стало только воспоминанием, поэтому я даю им вырасти, чтобы не потерять их.

— Тебе нужно попросить папу, — сказала она. Она всегда так говорила, потому что считалось, что папа решает все за всех. Хотя я никогда не любил, когда она это говорила.

Я никогда ни о чем не любил его просить. Потому что ему всегда была нужна причина, ему всегда надо было знать почему, он никогда не говорил «да» только потому, что это могло кого-то обрадовать.

Отец посмотрел на меня — его ноги на кофейном столике, газета в руках.

— Что? — спросил он, откладывая газету и поднимая руку вверх, чтобы я подошел к нему, встал рядом с ним.

Я стоял не шелохнувшись.

— Ну-ка, покажи мне, — сказал он, пытаясь скопировать мамину улыбку, но я знал, что она не такая, я знал, что улыбка появлялась на его лице только потому, что этого хотела мама.

Мама подталкивала меня, чтобы я пошел к нему. Я прикрывал рот рукой и смущенно опускал плечи, а мой отец смотрел на маму и, как обычно, закатывал глаза, потому что никогда не мог понять, с какой стати я боюсь его. Но я боялся, я боялся того, как он смотрел на меня, я боялся показывать ему картинку и думал о том, не указать ли на другую.

Я видел, как его поведение постепенно менялось — он начал сопеть носом, потирать лило, он так делал всегда, когда я стеснялся его, так он до сих пор делает, когда начинает терять терпение.

Я не сел ни на его колени, ни рядом с ним.

Я стоял перед ним, опустив голову.

— Вот этот, — буркнул я, не указав конкретно.

— Какой именно, который? Этот? — И что-то в его пальце, указывающем на кукольный домик, заставляло меня думать, что я сделал что-то не так, что-то в его взгляде стыдило меня, и я скрестил руки на своем голом животе и встал к нему вполоборота.

— Хмм… ммм, — промычал я в свою ладонь, и он снова посмотрел на картинку.

Он сказал мне:

— Это не для тебя, — потом положил проспект рядом с собой, там, где должен был сидеть я, и снова взялся за газету.

Я хотел сказать ему: «Но я хочу этот!», но мама покачала головой, подавая мне секретный сигнал оставить эту затею.

На день рождения мне не подарили тот домик, который я хотел.

Мне подарили домик для мальчиков.

Это был не совсем домик. В нем были окна и дверь, но в нем еще были следы от пуль, и тюрьма, и командный штаб.

Люди тоже были не совсем обычными людьми. Они все носили зеленые одежды и имели звания: генерал, капрал или солдат.

Отец не поймет, если я поделюсь с ним этим воспоминанием.

Он напомнит мне, как я несколько лет часами играл в этих солдатиков. И не то чтобы он был не прав, не то чтобы я не играл, или что это не была одна из моих любимых игр — нет, так и было. Дело не в этом.

Дело в том, что я помню не только это. Помню, что я чувствовал, когда стоял перед ним, а не саму игрушку, как холодно мне было в одних трусиках, хотя за несколько секунд до этого было тепло, как его глаза опустились, чтобы посмотреть, был ли я до сих пор мальчиком или нет, я помню, как там стоял Рой и улыбался, как стыдно мне было быть собой.

Сейчас мой отец сидит в другой гостиной, читая другую газету, но он все еще ждет, что я подойду и попрошу кукольный домик снова и снова. Потому что это то же самое, я должен говорить ему то, что не хочу, и верить в то, что он снова не придет с пакетом, полным солдатиков, и игрушечной военной базой, которая выглядит так, словно она подверглась атаке, несмотря на то, что она совершенно новая.

И я не могу.

Я ему не верю.

Вот поэтому мы остаемся лужами — это мешает нам объединиться в пруд.