Художник войны - Максим Бутченко

В освобожденных украинской армией городах Луганской области шахтерам начали выплачивать долги по зарплате. Основное внимание людей сейчас приковано к востоку страны. Проблемы жителей этого региона растут как снежный ком: разрушенные дома, закрытые предприятия, пустые полки в магазинах и аптеках, увеличивающиеся долги по зарплатам и пенсиям… Так, за месяц в Донецкой области, по данным Госстата, общая сумма задолженности выросла на 155 миллионов гривен и к сентябрю составила 310 миллионов 523 тысячи гривен. В Луганской области общая задолженность по зарплатам увеличилась еще больше – на 161 миллион гривен, до 243 миллионов. И, судя по развитию событий, долги в этих регионах продолжат расти.

«Факты и комментарии», 28.10.2014 г.

Когда Художник открыл глаза, то первое, что его удивило – тишина, которая, подобно чему-то клейкому, словно прилипала ко всему подряд – кровати, стульям, каким-то лекарствам на тумбочке. После взрывов в аэропорту ему всякая тишина казалось подозрительной.

– Сестра, медсестра, помоги, – Художник своим криком разорвал липучее безмолвие.

Вошла девушка, принесла с собой медицинскую сумку.

– Что случилось, что-то болит? – спросила она.

– Ноет плечо, выворачивает руку, – сказал больной и страдальчески скривился.

Медсестра сделала ему обезболивающий укол и ввела успокоительное. В полудреме Художник подтянул к себе ноутбук с тумбочки. На экране высветились несколько старых, непрочитанных писем от Сергея. Тот призывал брата к здоровому рассудку: самопровозглашенная республика не выживет экономически, мир, построенный на войне, не может быть идеальным. Достаточно вспомнить, на какой крови построили Советский Союз и во что это обернулось.

Длинное письмо брата завершал абзац, который Художник прочел, едва понимая, о чем он.

«Понимаешь, я всегда строил жизнь на математических законах. Предполагалась, что дважды два четыре, а на деле – это пять. Жизнь не логична. В Европе никому нет дела к тому, что происходит в Украине. Но и у тебя, на Донбассе, воцарился полный феодализм. Власть принадлежит полевым командирам. Они – как князья и феодалы, политические перспективы – лишь у тех, кто сможет кормить и снабжать свою «дружину». Полное сходство с Сомали и Чечней 1993–1994 годов. В «погреб» могут посадить в два счета или отобрать понравившуюся собственность. Никакого народного строя нет. Вышло позорище: жизнь в «Новороссии» не лучше, чем в Украине, а гораздо хуже. Буквально – ад. Социальное одичание», – писал Сергей.

Художник раздраженно захлопнул крышку ноутбука: да что ты знаешь? Ты хоть раз был в бою? Тебя грозили убить, потому что ты житель Донбасса? Нам лишь бы как жить, только бы не с «бандеровцами».

Негодуя, он еще долго бормотал, что обратной дороги нет, под одной крышей нам уже не ужиться. Какая-никакая, это будет наша страна.

– Это то, ради чего я сейчас живу, – сказал Художник и медленно провалился в сон.

Толик еще не раз приходил к сыну и смотрел, как тот спит. Младший так похож на него – еще молодой, кудри слегка завиваются. Как грубо жизнь подсмеялась над ним – по-настоящему рисовать не смог ни он, ни сынок. Присев на стул, старший Неделков вслушивался в равномерное сопение лежащего на кровати. Как бы ему хотелось все вернуть – особенно день разговора с Альбертом Моисеевичем. Ведь преподаватель искал в нем что-то необъяснимое, неуловимое. Теперь Толик понимает – учитель искал твердость. Обычную человеческую стойкость, способную помочь перенести муки творчества, бедность быта, моральные терзания и язвы сомнений. Он искал желание Толика принести себя в жертву чему-то высшему, тонкому, большему, чем каждодневный быт.

И тогда можно найти дорогу, которая приведет тебя к духовности. Во всем, что ни делал Толик – картинах, эскизах, – он искал тропинку, извилистую, незаметную в траве, но именно она приводит «себя к себе». Как будто настоящая его сущность – это двойник. Спрятанный, украденный временем, существованием, бог знает чем. И истинное, глубокое счастье, радость от жизни возможны только в одном случае – если отыщешь своего внутреннего близнеца. Теперь Толик понял, что ни он, ни сын, ни Альберт Моисеевич ничего не нашли. Это персональная трагедия в разных воплощениях.

«А как же Сергей, – подумал Толик о своем старшем сыне. – Где он сейчас?»

Отец хотел бы позвонить ему, поговорить, пусть даже о нейтральном. Может быть, просто помолчать, ведь молчание иногда объединяет больше, нежели слова. Услышать дыхание другого – значит прикоснуться к его душе.

В палатку заглянул комбат.

– Как там солдат, поправляется? – спросил он, оглядывая кровать.

– Ну, а куда ж он денется? – ответил Толик, а потом вдруг добавил: – А, кстати, как записаться в ополчение?