Месть и прощение - Эрик-Эмманюэль Шмитт

Подписывая «Джеймс», Вильям не выдержал и дал волю слезам. Впервые в жизни он, плакавший только в Опере, не смог отстраниться от того, что переживал, и подняться над сложившейся ситуацией. Все горести, слившись в плотную массу, свалились на него: горе Джеймса, грядущее горе Мандины, его собственное. В нем пульсировала боль близких, даже боль животных Мандины, на которых он так мало обращал внимание. Отвратительное озарение рвало на части и кромсало те чувствительные струны, которых он ни разу не касался за все свои сорок лет. Лежа на спине и обратив лицо к потолку, он прорыдал до самого утра.

В больницу он приехал с таким же осунувшимся лицом, как и у сына.

– Донора все еще нет? – спросил Джеймс на одном дыхании.

– Пока нет.

Они замолчали. Больше им нечего было сказать друг другу. Единственно важным было оставаться вместе.

Через день под вечер, около восьми часов, в дверь особняка позвонили, и у входной двери возникла суета и шум. Вильям, выглянув на лестницу, заметил слуг, пытавшихся выдворить очень взволнованную женщину в сопровождении старика. Он мгновенно понял: Мандина и папаша Зиан добрались до Парижа, чтобы поддержать Джеймса. С верхней площадки он тут же отдал приказ впустить и приготовить им комнаты. Мандина смотрела, как он спускается к ним.

– Как он?

Вильям подошел и взял ее горячечные руки.

– Плохо, – прошептал он.

Она рухнула на него и без всякого стеснения зарыдала. Папаша Зиан хотел высвободить Вильяма из ее объятий, но тот удержал его. На этот раз физический контакт с Мандиной не смущал его; он впитывал жар ее крепкого красивого тела, чувствовал исходящую от него любовь, любовь мощную, и принимал ее как дар. В волнении, которое он испытывал, не было ничего эротичного, оно было физическим и духовным. На самом деле он обнимал Мандину, как если бы был ее мужем. Если только не обнимал ее руками Джеймса…

После коротких разъяснений Вильям пригласил Мандину и Зиана поужинать с ним. Несмотря на свое подавленное состояние, Мандина внимательно оглядывала дом, меблировку, посуду, все, что имело отношение к повседневной жизни Джеймса и что она хорошо знала по его письмам.

Вильям предупредил, что завтра утром отвезет их в больницу.

– А в каком часу? – вскрикнула Мандина, и в глазах ее мелькнуло что-то вроде ужаса.

– В девять. Встретимся в холле в девять часов.

– Разбуди меня в восемь, пожалуйста. Я забыла свой будильник.

– Хорошо.

– Клянешься? Ты постучишь мне в дверь в восемь часов?

Она настаивала, как будто речь шла о жизненно важном вопросе.

– Клянешься?

Растроганный, Вильям успокоил ее:

– Клянусь: я постучу тебе в дверь в восемь часов.

– И не уйдешь, пока я не открою.

– Зачем?

– Чтобы проверить, что я услышала.

– Ладно.

– Повтори! – приказала она.

С добродушной улыбкой Вильям покорно повторил:

– В восемь часов я буду стучать тебе в дверь, пока ты не откроешь.

– Так. А если я не отвечу, ты зайдешь.

Он терпеливо согласился – так успокаивают ребенка.

– Обещаю и клянусь.

Она поблагодарила, вся в слезах.

Ложась спать, Вильям вспоминал, в какой гармоничной простоте прошел вечер, который он разделил с Мандиной и папашей Зианом. По сути, они были семьей. Понадобилась болезнь Джеймса, чтобы он это осознал. Почему он хотел разделить два мира – его собственный и Мандины? Чего он боялся? Не он ли испортил сына, навязав ему этот разрыв?

Спал он плохо. И мало. Джеймсу требовалась немедленная пересадка. Иначе…

Измотанный, с облегчением глядя, как розовеет небо, он приготовился отвезти свою семью в полном составе к сыну.

Приняв душ и побрившись, он заметил, что на часах восемь десять, и вспомнил о своем обещании. Он поднялся на гостевой этаж и поскребся в дверь Мандины.

Никакого движения в комнате.

Он постучал снова. Потом, не слыша ничего, кроме тяжелой тишины, крикнул через дверь:

– Мандина, пора вставать!

Никакой реакции.

Он нажал на дверную ручку, та поддалась.

На цыпочках он проник в комнату и приблизился к кровати.

– Мандина!

Она не шевельнулась.

Только тогда он заметил пустые коробочки на полу и записку, положенную на видном месте: