Мисс Вайоминг - Дуглас Коупленд

Сьюзен часто выступала в торговых центрах, и ее дневное выступление в Клакамас Каунти Молл было во всех отношениях обычным. Большинство покупателей были людьми пожилыми, и выступать перед ними было гораздо проще, чем перед членами жюри. Лишь иногда раздражал какой-нибудь кривляющийся подросток или сладострастно скалящийся пенсионер. Однажды в «Олимпии» в штате Вашингтон охрана супермаркета выдворила старого эротика. Сьюзен посчитала это забавным, хотя она и не понимала, что именно старик делает. Она сказала матери и охранникам, что ей показалось, будто старичок трясет в кармане пакетик с конфетами, на что полицейские фыркнули, а Мэрилин визгливо что-то выкрикнула. Когда копы ненадолго вышли из офиса, Сьюзен сказала:

– Мам, только, пожалуйста, не заводи судебное дело. Уж по этому поводу-то не надо. Оставь.

– Кто знает, барышня, какой вред причинил вам этот человек.

– Вред?

– Пройдет еще много времени, пока ты все сама поймешь, моя сладкая.

– Мам, никаких судов. Мне уже надоело, что ты только и делаешь, что преследуешь людей. Сегодня мой день рождения. Пусть это будет твоим подарком, ладно?

Лицо Мэрилин застыло, потом тут же снова оттаяло.

– Ладно, буду просто свежевать кроликов, чтобы платить за аренду. Хоть кто-то в этом мире должен работать.

В клакамасском торговом центре Сьюзен предстояло выступать с попурри из «Бриаллинтина», ее обычным номером, который каким-то образом стыковался с проводимой центром кампанией «Молодежь без наркотиков». Подружка Сьюзен Триш, ей недавно исполнилось шестнадцать, довезла Сьюзен до центра из Макминвилля. Мэрилин должна была скоро подъехать: она задержалась в Бивертоне, чтобы переговорить с портнихой об осенних нарядах Сьюзен.

Припарковав машину, Сьюзен и Триш переговорили с представителем центра и втиснулись в кабинку женской уборной; специально приготовленная матерью юбка так и осталась лежать в бумажном пакете. Вместо нее подруги достали из спортивной сумки черное трико и тонкие красные кожаные галстуки. С помощью геля обе зачесали волосы торчком, густо накрасили глаза и прошли за кулисы. Когда объявили имя Сьюзен, они забрались на сцену. Изображая робота, Триш прошла к своему синтезатору, а Сьюзен – на середину сцены. Усталой и рассеянной аудитории торгового центра было безразлично, как одеты девушки, но Сьюзен впервые ощутила прилив энергии.

Как только Триш взяла первые аккорды, Сьюзен подняла кнут, который позаимствовала у одного из армейских приятелей Дона. Она начала щелкать им в такт ритмичному бреду песни «Whip It», к тому времени уже потерявшему свежесть гимну новой волны.

Впервые Сьюзен не чувствовала себя на сцене цирковым тюленем. Триш продолжала громко играть на синтезаторе, и Сьюзен чувствовала, как все проведенные прежде на сцене годы спадают с нее, точно тяжелые оковы, – все те годы, когда она разряженной куклой должна была выпрашивать рыбку у Мэрилин и всех членов жюри на свете, безрадостно выполняя затверженные движения, как стюардесса, демонстрирующая кислородную маску.

Но теперь Сьюзен видела на лицах искреннюю реакцию: широко раскрытые рты, матери, быстро уводящие своих детей, а сзади – нормальные парни, которые обычно освистывали ее и кидали ирисками, сейчас смотрели на нее без злобы.

Вдруг микрофон закашлялся и взвыл, и, обернувшись, Сьюзен увидела, как Мэрилин вырывает цветные штекеры из усилителей, а звукооператор вяло пытается помешать подобному разбою. Все головы в зале повернулись, как колосья пшеницы при порыве ветра, в ту сторону, куда гневно глядела теперь Сьюзен.

– Что ты тут вытворяешь, мама?

Мэрилин выдернула еще несколько проводов, и лицо ее скривилось, как посудная тряпка, когда ее выжимают.

Сьюзен щелкнула в сторону Мэрилин кнутом, который обжег Мэрилин руку, содрав с указательного пальца накладной ярко-красный ноготь.

– Мама, прекрати это! Прекрати!

Ухватившись за кнут, Мэрилин выдернула его из рук Сьюзен. Она была в полном неистовстве и вскарабкалась на сцену. Сьюзен повернулась к своей аудитории. Вид у нее был взбешенный.

– Леди и джентльмены, давайте-ка громко поаплодируем, – она помедлила, пока Мэрилин тяжело поднималась на ноги, как увязшая в густой грязи лошадь, – моей слишком эмоциональной матери.