Олений заповедник - Норман Мейлер

Если я достаточно хорошо сработаю, я создам не просто фильм, а нечто прекрасное — красоту человека, который распахивает душу для океана жалости и сам в этом океане тонет. Опалю мир, преподнеся ему зеркало с его отражением, этот лицемерный мир, жестокий мир. Отжила идея, что зло в нашей жизни существует для того, чтобы человек мог его уничтожать.

Положительный для меня момент: если я достаточно хорошо сработаю, герой может получиться поистине великолепный, а картина — шедевр.

Отрицательный для меня момент: шедевра обычно не получается, если начинаешь работу с такой мыслью. А не повлияли ли на меня восторженные эмоции, пережитые ночью?

Ч.Ф.А.

Я вернул Айтелу странички со словами, что, кажется, понял его замысел; он кивнул и сказал:

— В изложении на двух страницах сюжет, конечно, выглядит немного нелепо, но я его вижу. — И, употребив это слово, рассмеялся. — Илена считает замысел прекрасным, но она необъективна.

— Не превращай все в шутку, — сказала Илена с другого конца комнаты.

Чертик, сидевший в Айтеле, подтолкнул его не останавливаться.

— Знаешь, Серджиус, — сказал он со своей двусмысленной улыбочкой, — Илена считает, что я тебя имею в виду в качестве модели для моего невероятного героя.

— Хватит, прекрати, — сказала Илена, не глядя в мою сторону.

— Послушай, Чарлз Фрэнсис, — сказал я, сделав вид, что возмущен, — да я лучше стану позировать для журналов по тяжелой атлетике, чем буду моделью для твоего героя. Ничего себе будущее ты мне уготовил!

Мы все трое рассмеялись, а я стал наблюдать за Иленой, впервые подумав, что Айтел, возможно, имеет дело с женщиной, куда более сложной, чем он себе представляет. Мы с Иленой нравились друг другу, хотя никогда это не подчеркивали, нас объединяло нечто общее — моя первая подружка была гречанкой, а ее отец был владельцем засиженной мухами забегаловки. Поэтому я ничуть не удивился, когда не прошло и двух минут, как наши с Иленой взгляды встретились. Мы оба рассмеялись своим мыслям — к недоумению Айтела. Мне кажется, в этот момент мы с Иленой инстинктивно заключили соглашение, что будем бережно относиться к тому скромному чувству, какое питали друг к другу, и никогда не сблизимся — во всяком случае, пока ее жизнь будет связана с Айтелом.

— Давайте пойдем в этот славный маленький бар, — сказала ему Илена.

Они взяли в привычку ходить в маленький французский бар, который находился в нескольких шагах от их дома, и я часто обнаруживал их там. Он недавно открылся, и единственным развлечением в нем был аккордеонист. Музыкант он был не очень хороший, однако я считал, что звуки аккордеона сплетаются с их романом, мелодии с придыханием создают впечатление bal musette:[3]«Жизнь печальна, жизнь весела, потому что печальна» — певуче звучало, как старая песня, и я думаю, это возвращало мысли Айтела к тем фильмам, которые он снимал в молодости. Словом, он готов был снова взяться за работу. И наконец занялся делом — написал несколько писем своему управителю, подсчитал оставшиеся деньги и, порадовавшись тому, что они так скромно жили, объявил Илене, что денег у них хватит еще на три месяца. Потом он может продать машину и закладную на бунгало. Вот все, что у него осталось после пятнадцати лет трудовой жизни. Однако это не угнетало его.

Однажды вечером, сидя у себя дома и слушая звуки аккордеона, разносившиеся по пустыне, он стал смотреть вместе с Иленой на проекторе шестнадцатимиллиметровую копию одного из своих ранних фильмов. Айтел счел его очень сильным: это была картина о безработных, снятая по представлениям молодого человека, на волне энтузиазма, двадцать лет назад, и тем не менее она была настолько хороша, что он понял, почему так долго не просматривал ее: в то время как камера и актеры выполняли свою краткосрочную задачу, он смотрел на это с тяжелым сердцем, горя любовью художника к своему детищу, страдая от приглушенного страха, что никогда больше не сумеет создать нечто подобное, и однако внезапно преисполнился уверенности, что может сделать нечто более сильное, что ему все по плечу. И тем не менее он не переставал удивляться тому, что совсем молодой человек мог снять такой фильм.

— Ведь я же не знал ни шиша, когда снимал эти картины, — сказал он Илене, — и каким-то образом все же понимал больше. Интересно, где это во мне сидит.

Когда фильм закончился, Илена поцеловала его.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Ты еще снимешь такой же замечательный, сильный фильм.

И Айтел с непередаваемым страхом понял, что каникулы кончились и он должен снова засесть за свой сценарий, этот скелет произведения, которое он до сей поры не сумел выстроить.