Зайка - Мона Авад

Мы обнимаемся в тени бархатной зелени, среди цветущих вишен. Прижимаемся друг к другу, переплетаем руки. Закрываем глаза, наслаждаясь теплом наших тел. Мы – тесный круг горячей любви и взаимопонимания. Мы прижимаемся щечка к щечке, наши ресницы щекочут кожу – похоже на прикосновение подрагивающего кроличьего носика или крыльев бабочки.

Ох, Зайка, как же я тебя люблю.

А я тебя, Зайка.

Трудно сказать, как давно мы сидим в обнимку. В это время дня мы обычно благодарим друг дружку за то, что мы есть друг у друга. Это обнимашки после Мастерской. Способные исцелить все наши вавки. Те самые, которые мы разбередили сегодня на занятиях, делясь друг с другом своими историями, точнее, душами. Правда, сегодня залечивать нечего. Мы отлично поработали в Мастерской, мы блистали, мы были на высоте. Мы словно стали дочерьми Вульфа, о боже, вы бы только нас видели. Нам даже пришлось надеть солнцезащитные очки, чтобы не ослепнуть, ведь мы полыхали, как самые яркие звезды на небосводе. Мы говорили друг другу: Зайка, как же ты талантлива. Тебя ждет успех! Можешь дать нам свой автограф прямо сейчас? Ну пожалуйста!

Правда ПереПере сказала про наши истории пару не очень приятных слов:

– Мы слишком сладкие, – сказала она. – Нам нужно стать грубее, сырее.

После она перелистала работы – четыре страницы с тщательно подобранным шрифтом и двойным интервалом, аккуратно сшитые, полные крови из глубочайших родников наших сердец. И сказала:

– Где? Где огонь, где страсть?

Кроме того, ей хотелось больше грязи. Мы покивали. Записали это разноцветными ручками в наши «Молескины», «Клерфонтен “Родиа”»^[42]. Мы смотрели на нее, сузив глаза, и делали вид, что размышляем над ее словами. А сами тем временем думали: что значит больше грязи? Перед нашим внутренним взором возникло жуткое болото, где царствует бог ночных кошмаров. Кто скрывается под его маской, не сама ли это ПереПере часом?

А еще мы высказали желание творить на розовых лепестках. Но, кажется, она его не разделила.

* * *

Поэты, они же рептилоиды, проходят мимо, пока мы сидим, обнявшись в тени деревьев. Они идут на собственный семинар, который ведет профессор Шелковистый, супруг ПереПере. Он явно изнывает от желания обладать нами, и высказывал его не единожды, но не вслух, а касаниями, нежнее шелка, взглядами, такими же гладкими. Поэты спешат в паб через дорогу, выпить пива, хотя там страшно воняет гнилыми бочонками и дешевым сыром. Они проходят мимо в своих благородных лохмотьях, окидывают нас осуждающими взглядами. Мы в их глазах лишь тупые девицы. Их раздражает то, как часто и крепко мы обнимаемся. Как чистим друг другу перышки на их глупых вечеринках в свете их глупых костров, пока они при виде нас закатывают глаза так сильно, что видно белки. Как отказываемся скандировать с ними в унисон университетские речевки. Как не хотим притворяться бедными (по крайней мере, большинство из нас), уж извините. Или то, как мы превращаемся в коллективный разум, сливаясь в дружном объятии, как наши мысли превращаются в единый рой, а сознание – в мозг прекрасного космического создания, у которого в каждом щупальце и сердце, и мозг, и этими щупальцами он тянется к Вселенскому разуму, получая доступ к его всевидящему оку. Кто из вас постиг это? Кто из вас понимает? Так что идите к черту, глупые поэты! Вы думаете, что вы такие умные, такие творческие, так мастерски владеете словесным искусством. Но вы и понятия не имеете, что такое творение на самом деле. Умеете ли вы создавать живые вместилища самых разных идей? Можете ли буквально претворять в жизнь Телесный аспект? Смогли бы вы создать викинга-массажиста? Китса^[43], умирающего от туберкулеза? Веселого и обаятельного Тима Риггинса?^[44] А могли бы заставить кролика взорваться объединенной силой взглядов восьми глаз?