Внутри - Евгений Гатальский

– Ира?

Затем я не слышу даже его.

Ощущение кладбища вновь врывается в мою полупрозрачную сущность. В месте, где исчезла Ира, вновь появляется Ин, он спрашивает:

– Зачем ты врал мне?

– Насчет чего?

– Я должен был догадаться ранее. Тебя зовут Уайт, а твоя знакомая Ира – из Украины…

– А что, это невозможно?

– Возможно. Только вот я был в голове Генри Ашеса, и теперь я знаю, что твое имя – Олег Ривник.

Мне становится неловко, но затем я кое-что вспоминаю.

– Ты же говорил, что знаешь все…

– Я знаю все, что с тобой бывает во сне. Это мой мир. И в этом мире я бог.

– В мире нелюдей ты существуешь?

Ин не отвечает.

– Я знаю, что существуешь, иначе как бы ты смог побывать в голове Генри Ашеса.

– К чему тогда такие вопросы? Хочешь найти меня при пробуждении?

– Да, и для этого мне достаточно только подумать…

Черт, почему же я раньше до этого не додумался? Я же мог не расходовать свою энергию в стремлении увидеть сон, я мог просто подумать об Ине так же, как я думал о Кине.

Ин понимающе кивает.

– Знаю, о чем ты думаешь, но в реальности я такой же… как бы мягче сказать… Ладно, скажу прямо. В реальности я такой же боязливый, как и другие покойники.

– То есть ты боишься проклятия?

– Да.

Молчание. Ин мне, конечно, нравится, но эта фраза ставит его в один ряд с Кином и другими.

– Твоя боязнь не мешает тебе воровать оргазмы, – говорю я.

– Мы уже обсуждали – Кесарю кесарево, Божие…

– Ладно, ладно, понял, – перебиваю я. – Оправдывай свои грехи как хочешь. Ты выполнил то, о чем я тебя просил?

– Еще нет. Я покину тебя, ты досмотришь сон, а я в это время разберусь, – Ин ухмыляется, – с Папочкой.

Вновь ухмыляется и говорит:

– Ты не знаешь и твоя жена не знает, что Генри знает, как вы его за глаза называете.

Я машу рукой.

– Пусть скажет спасибо, что мы за глаза не называем его гандоном.

Затем я вспоминаю об Ире и охаю.

– Мне придется досматривать сон?

Кивок Ина.

– Он будет тем же или другим?

– Повернись на другой бок, если тебе противна первая любовь.

По тянущимся вверх уголкам губ я понимаю, что Ин так шутит.

– Если в этом мире ты бог, то тогда поменяй мне сон.

– Многого требуешь, Олег. Я и так выполняю то, чего выполнять не обязан.

Я опять машу рукой.

– Ладно, черт с ней. – Я имею в виду Иру. – Скажи, а я могу стать богом сна для какого-нибудь призрака?

Ин как-то странно, может быть, оценивающе на меня смотрит, затем отвечает:

– Когда-нибудь сможешь. Ты будешь делать то же самое, что сейчас делаю я.

Он начинает растворяться, и я торопливо спрашиваю:

– Надеюсь, я проснусь скоро?

Ответа я не слышу. Ин исчезает. А я начинаю готовить себя к української мови.

Я просыпаюсь через несколько часов. После несвязанных друг с другом разговоров с Ирой, которые я не могу теперь вспомнить, я чувствую вокруг себя теплый храм, выстроенный из любви ко мне. Я бесконечно рад, что просыпаюсь там же, где и уснул. В голове Сэнди.

Мне требуется некоторое время, чтобы осознать, что моя девочка куда-то идет, бредет в ночи, и бредет с непередаваемой грустью в душе. Я не сразу, но понимаю, что теплый храм, в котором я спал – лишь крошечная часть сознания Сэнди, которое в данный момент окрашено в темные тона.

Я заставляю себя разорваться на двадцать частей. Пытаюсь сосредоточиться, но тяжесть Сэндиных переживаний давит на меня в двадцать раз тяжелее, чем на нее. Я был готов к этому, поэтому заставляю себя думать о своих двадцати частях, как об одном целом. У меня ничего не получается. Депрессия словно бы сбивает меня с ног, я вылетаю из головы Сэнди, и меня выворачивает наизнанку. Не могу сказать, метафора это или все действительно так и было – но могу сказать точно, что синдромы отравления я ощущаю так же, как ощущал бы, если бы не умер.

Депрессия моей девочки более опасна для меня, чем моя собственная. Возможно, у меня что-нибудь получилось бы, если бы не мое трепетное отношение к Сэнди.

Я мысленно уничтожаю девятнадцать сознаний, затем вновь проникаю в голову Сэнди. Один-единственный, я разделяю ее горестные мысли без ее ведома. Моя добровольная ноша бесполезна.

Реальность – это пустота, думает Сэнди, и я с ней соглашаюсь.

Поэтому все бегут от реальности. В любовь, работу, в наркотики. Все. Никому не хватает смелости плевать в пустоту. Это невозможно.

А те, кто думают, что плюют в нее – сами себя обманывают.

Все люди – сраные эгоисты. И я сама – сраная эгоистка. И мне больно от невозможности избавиться от этой сраной эгоистической природы.

Альтруизм – усложненный эгоизм, думаю я солидарно с Сэнди.

Ты делаешь ее счастливой не для того, чтобы сделать ее счастливой – нет, от ее счастья ты сам получаешь счастье, и в этом кроется первопричина. Любовь к ближнему есть часть большой любви к себе. Я сам – сраный эгоист.

Жизнь – это аттракцион упущенных возможностей, думает моя девочка. Но она еще не знает, что то, что она называет жизнью – лишь часть куда большего пути. Странный путь в никуда – не исключено, что странный только в рамках грошовой человеческой логики.

Хочу, чтобы кто-нибудь скинул человечество с нагретого их высокомерием трона, думает моя несравненная. Она не понимает, что она, что я, ее мертвый муж, да и любой рожденный на земле, все мы – лишь часть этого испорченного механизма. И даже осознание этого факта не поменяет ровным счетом ничего. Мы воображаем себя чем-то большим, чем есть, и смысл жизни только в том, чтобы сделать реальность вокруг себя такой же реальной, как и наше воображение. Я представляю, что эту мысль вслух произнесли четыре сознания. Я не знаю, получилось у меня или нет, логично ли так подходить к вопросу управления чужими телами, но на всякий случай думаю:

"Все будет хорошо. Олег, он рядом, он всегда со мной. Он избавит меня от той боли, что оставил после себя его уход. Даже не уход – его перерождение…"

Я представляю себя чем-то большим, пока проговариваю эту фразу, и на всякий случай проговариваю эту фразу четыре раза…

Мне кажется, или тьма сознания исчезла? Надежда, горящая надежда, в огне которой нахожусь весь я