Террор любовью - Виктория Токарева

Дюк внимательно слушал Ежа, но проблемы немца были далеки от его собственных проблем.

– Вы мне «Тауэр» обещали, – намекнул Дюк.

– Приходи и бери, – согласился Еж.

– Так нету же, – растерялся Дюк.

– На базе нету, а у меня на складе есть. Один. Бракованный. Стекло треснуло. Но стекло заменить – пара пустяков. Мои ребята и заменят.

Еж посмотрел на часы и сказал:

– Сегодня я уже не вернусь. Давай завтра. С утра. Ты сам придешь? Или пришлешь?

– Пришлю, – важно ответил Дюк.

– Я его грузину одному обещал. Но отдам тебе.

– Спасибо, – поблагодарил Дюк.

– Тебе спасибо. То, что ты сделал, дороже денег. Ты в самом деле счастье приносишь?

– Всем, кроме себя, – сказал Дюк.

– Это понятно, – поверил Еж.

– Почему понятно?

– Или себе за счет других, или другим за счет се-бя, – объяснил Еж.

– А вместе не бывает?

– Может быть, бывает. Но у меня не получается.

– А вы – себе за счет других? – поинтересовался Дюк.

– Я не себе. В том-то и дело. Что мне надо? – Еж прижал к груди обе лапки. – Мне ничего не надо. Я старый человек. Все для них! И хоть бы раз они спросили: «Папа, как ты себя чувствуешь?» Я не стал бы жаловаться. Но спросить-то можно… Поинтересоваться отцом родным…

Дюку стало обидно за Ежа, и он спросил:

– А как вы себя чувствуете?

– Плохо! – Еж подпер усеченной лапкой свою крупную голову и устремил грустный умный взгляд в лесное пространство. – Из меня азарт ушел. Скучно мне! Скучно! Смысла не нахожу. В чем смысл?

– Не знаю, – сказал Дюк.

– И я не знаю, – сознался Еж. – Раньше думал: дети растут. Для них. Теперь выросли, и я вижу: это вовсе не мои дети. Просто отдельные люди. Сами по себе. Я – отдельный человек. Сам по себе. Я для них интересен только как источник дохода. И больше ничего.

Дюк вспомнил маму и сказал:

– Это нехорошо со стороны ваших детей.

– Нормально, – грустно возразил Еж. – Если бы дети исполняли все надежды, которые на них возлагают родители, мир стал бы идеален… А он как был несовершенным со времен Христа, так и остался.

– А что же делать? – настороженно спросил Дюк.

– Ничего не делать. Жить. Во всех обстоятельствах оставаться человеком. Как пленный немец. Все мы, в общем, в плену: у денег, у болезней, у желаний, у возраста, у любви и смерти. А… – Еж махнул рукой. – Пойдем, я тебя домой отвезу.

– Я сам доберусь. Спасибо, – поблагодарил Дюк.

Он устал от Ежа так, будто бесконечно долго ехал с ним в одном лифте. Хотелось остаться одному и думать о чем захочется. А если не захочется, то не думать вообще.

Добирался он три часа. Как до другого города.

В метро Дюк заснул и проснулся на станции «Преображенская» оттого, что женщина, работник метро, постучала его по плечу.

Дюк вышел из вагона, пересел в поезд, идущий в противоположном направлении, и его понесло через весь город до следующей пересадки. Дюк сидел, свесив голову, которая почему-то не держалась на шее, а моталась по груди, как футбольный мяч по полю. И ему казалось: он никогда не доберется до цели, а всегда теперь будет грохотать в трубах.

Наконец он все же добрался до своей лестничной площадки. Позвонил к тете Зине и сообщил необходимое: куда прийти и когда прийти. Дюк чувствовал себя, как после сильного отравления. И ему было безразлично все: и собственная победа, и тети Зинина реакция. Но реакция была неожиданной.

– А ковер? – спросила тетя Зина.

– Что «ковер»? – не понял Дюк.

– К мебели, – объявила тетя Зина.

Она, видимо, решила, что Дюк действительно «навроде золотой рыбки», а рыбке ничего не составляет достать новое корыто и новые хоромы.

– Этого я не знаю, – сухо ответил Дюк. – Это без меня.

Его тошнило ото всего на свете, и от тети Зины в том числе.

– Я щас, – пообещала тетя Зина и заперебирала короткими устойчивыми ногами, унося в перспективу свой зад, похожий на пристегнутый к спине телевизор. Тут же вернулась и сунула Дюку десятку, сложенную пополам.

– Что это? – не понял Дюк.

– Возьми, возьми… Купишь себе что-нибудь.

– А что можно купить на десятку? – простодушно удивился Дюк. – Лучше купите себе… туалетной бумаги, например. На год хватит. Если экономно…

Он сунул деньги обратно в пухлую руку тети Зины и пошел к своей двери. Достал ключи.

Тетя Зина наблюдала, как он орудует ключом. Потом сказала:

– Грубый ты стал, Саша. Невоспитанный. Чувствуется, что без отца растешь. Безотцовщина…

Дюк скрылся за дверью.

Лоб стал холодным. К горлу подкатило. Он пошел в уборную, наклонился и исторг из себя остатки коньяка, гарнитур «Тауэр», десятку и безотцовщину.

Стало полегче, но ноги не держали.

Переместился в ванную. Встретил в зеркале свое лицо – совершенно зеленое, как лист молодого июньского салата. Потом пошел в комнату и лег на диван зеленым лицом вниз.

После уроков к Дюку подошел Хонин и сказал:

– У меня к тебе дело.

– Нет! – отрезал Дюк.

– Почему? – удивился Хонин. – У тебя же мамаша уехала.

Мама действительно уехала на экскурсию в Ленинград. У них в вычислительном центре хорошо работал местком, и они каждый год куда-нибудь выезжали. Но при чем здесь мамаша?

– А что ты хотел? – спросил Дюк.

– Собраться на сабантуй, – предложил Хонин. – Маг Светкин. Кассеты Сережкины. Хата твоя.

– Пожалуйста, – обрадовался Дюк.

Его никогда прежде не включали в сабантуй: во-первых, троечник и двоечник, что непрестижно. Во-вторых, маленького роста, что некрасиво. Унижение для компании.

– Можно бы у Светки на даче собраться. Так туда пилить – два часа в один конец.

– Пожалуйста, – с готовностью подтвердил Дюк. – Я же сказал…

Вернувшись из школы домой и войдя в квартиру, Дюк оглядел свое жилье как бы посторонним критическим взглядом. Взглядом Лариски, например.

У Лариски в доме хрусталя и фарфора – как в комиссионном на Арбате. Дюк просто варежку отвесил, когда пришел к ним в первый раз. Внутри серванта из фарфора была разыграна целая сцена: кавалер с косичкой в зеленом камзоле хватал за ручку барышню в парике и в бесчисленных юбках. Действие происходило на лужайке, там цвели фарфоровые цветы и лаяла фарфоровая собачка. У собачки был розовый язычок, а у цветов можно было сосчитать количество лепестков и даже тычинок.