Мир и хохот - Юрий Мамлеев

Данила углубился на несколько дней в лес (к тому же лето было теплое). Он любил туда углубляться, но когда после медитативного прорыва он «плясал» около «черной дыры» — то действительно забывал, кто он есть вообще, о человеке даже не было и речи. Какой уж тут «человек»!

Ему такое «забвение» не то чтобы нравилось, но оно было ему необходимо, чтобы быть близким к непостижимому. Хотя все это он уже ощущал после… И на этот раз после такой метафизической бани он вышел из лесу совсем дикий, дремлевый, и медленно потом входил в человечий интеллектуализм. Помогало чтение про себя по памяти стихов Гете и Шекспира. Но долго еще он не мог отрешиться от главного. И мысленно ругал Гете и Шекспира за инфантилизм.

Таким полулесным-полуинтеллектуальным он и встретил на полянке своего дружка — Степана Милого.

Степан поведал ему, что он самолично посетил Парфена, того самого, кто принимал мир за ошибку. И что Парфен охотно принял его, Степана. Потом Степан добавил, что он хочет отдохнуть, уйти в себя и подождать дальше путешествовать по измененным личностям.

— Степанушка! — воскликнул Данила, стряхивая рукой мох с лица, — да ты сам измененный, нешто ты не чуешь это! Посмотри на людей. — И Данила описал рукой круг, словно здесь присутствовали посетители. — Разве ты совсем похож на них?

— Это они не похожи на меня, они измененные на самом деле, а не я. Я — что? Я — обыкновенное существо, летящее в ничто. А вот они изменились, потому как не знают, куда летят.

Данила расхохотался, лесистость окончательно спала с его лица.

— Ты волен как птица. Когда отдохнешь в самом деле, я поведу тебя дальше, если захочешь. Тем более сейчас я чуть-чуть занят. Лене и Алле надо помочь. Мы недавно вернулись из Питера…

Степан задумался, пересел с земли на пенек и потом проговорил:

— Мутнеет во мне Стасик, мутнеет… Что-то он совсем серьезный стал. Теперь и не найдешь его.

Поговорив еще с часок, расстались.

А через два дня Данила, на своей квартире, получил известие, что Загадочный, Ургуев то есть, прибыл в Москву и ждет его по такому-то адресу в четверг в три часа дня, его, Лесомина, лично, и никого другого.

Квартирка, где встретились, оказалась почти такой же бредовой, как и в Питере. Загадочный предложил чай, потом куда-то исчез и, когда сели наконец за стол, запел. Пел он что-то до такой степени нездешне-глубинное, но не совсем на уровне языка, что Данила чуток похолодел, думая, что будет непредвиденное.

Но Ургуев, бросив петь, вдруг перешел на человечность.

— Мне сразу трудно было перейти, Даниил, — сказал он. — Потому я завыл по-своему. Ты уж прости меня. Я ведь хочу быть существом незаметным для Вселенной, мышкой такой духовной, чтоб меня никто не задел, не обидел, не плюнул. У меня, Даниил, со Вселенной особые отношения. Избегаю я ее, поверь, тенью по ней прохожу. Сколько ни рождаюсь, ни появляюсь — как тень бреду, потому и знаю многое. Со стороны виднее.

Данила удивился. Так ладно Ургуев никогда раньше не говорил. Ургуев заметил его взгляд и бормотнул:

— Не изумляйся, я по-всякому могу. Я — всякий, но мышка вообще…

— Метафизическая мышка, значит, — умилился Данила.

— Как ни назови. Я ваш язык не люблю особо. — Ургуев помрачнел и уткнулся в чай.

Данила тогда прямо спросил:

— Как Стасик?

Ургуев поднял мышиную голову. Глаза мелькали, изменяясь выражением. Уши шевелились сами по себе.

— Вот что отвечу. Плохо. Очень плохо.

— Где он?

— Вот этого я до сих пор не знаю. Закрыт он кем-то, закрыт для взоров издалека. Сам удивлен. Это редко так бывает. Накрыли его завесой невидимой. И чрез это покрытие не видать пока… где он.

— Печально.

— Но главное я узнал. — Ургуев как бы спрятался после этих слов.