Долгожители - Владимир Маканин

И вновь чуть ли не молитвенный шепот:

– Выходи. Слышишь, Сережик, завтра же…

И убежал.

Игнатьев встал. Шаги дались ему тяжело, подумалось, что направился он куда-то очень далеко – а направился он в ванную, прихватив электробритву. Сев на край ванны, он тупо уставился в угол зеркала и брился. Ему казалось, что с этого начинается день – значит, с этого начинается жизнь. Он сто раз видел в кино такую сцену (могла бы в расхожем стиле называться начало или, скажем, перелом). Он сбросил помятые брюки. Напустил в ванну воды, но передумал – просто встал под душ. В комнате он не то чтобы попробовал, а лишь подумал сделать уборку: вынул одну из бутылок, близкую, выудил кое-как вторую, а затем, обессилев, снова лег в постель.

– Сима! – позвал он.

– А?

Она появилась тут же. Она, конечно, слышала, как он брился.

– Завтра выхожу на работу, – сообщил он.

Она заплакала:

– Правда?

– Правда.

Она пригладила ему волосы. Движение было быстрое, искреннее:

– Сережа… Ты же простил меня, ну зачем ты пьешь?

Она плакала.

– Ну да, со мной было все это – согрешила. Как помрачение было. Но прошло, но ведь прошло, Сережа. Я ведь каялась, но, если хочешь, еще буду просить, – прости меня…

Она села рядом, на краешек. Так сидел и Тульцев.

– Ну пил – я понимаю, ну забыться хотел – я понимаю, но хватит же, хватит, мой родной, мой любимый.

Движением руки она обмахнула с милых своих щек слезы:

– Нет, Сережа, гляди на меня – не отворачивайся, я хочу видеть глаза…

Она, обняв, повернула ему голову, чтобы смотрел прямо. Она называла это – заглянуть в душу. Он смотрел в глаза, а потом на ее истончившиеся руки, на плечики – она сохла изо дня в день: выходных тут не было, все дни были рабочие.

– Худенькая, – проворчал он.

– Ну а как же – мне ведь надо быть на диете. Временно. Ты же сам знаешь… И вообще: худоба сейчас в моде. Разве ты не хочешь, чтобы твоя жена выглядела изящной?

Она встала.

– Посмотри, какая я стала стройная. Еще немного – и я буду совсем как в юности.

Она опять присела к нему, рядом:

– И забудь. Забудь все – мне не нужны больше ни компании, ни театры, ни пьянки. – Она укрыла его. Она подоткнула с боков одеяло. – Спи. И не думай ни о чем. У нас все будет хорошо. Я верю в это…

Голос ее даже немного зазвенел:

– Я верю в это, слышишь? У нас все будет хорошо. Все как раньше.

И уже в дверях, оглянувшись, сказала:

– Утром я сварю тебе кофе, да?

На работе его клонило в сон, и лишь с натяжкой можно было сказать, что Игнатьев сидел, – он едва удерживался на стуле. Но, пусть и с натяжкой, до обеда он выдержал, притом даже отметил, что сравнительно с пустой квартирой на работе ему жить легче, если так сидеть и спать. В том смысле, что меньше думается. Он, правда, и здесь посчитал дни и мельком заглянул, как глядят в чужое окно, в те будущие отмеченные утратой вечера, когда он останется один на один с сыном. Окно-то было не чужое: свое. Мысль лишь скользнула и смазалась по тому времени. И исчезла.

После обеда он все же уснул сидя, но его, оказывается, опекали и во сне. К нему своевременно подскочил Тульцев. Бодрый инфарктник растолкал его:

– Сережик… Расскажу тебе новость: они же так пихали наверх этого Гумырина, и вдруг – бац! – выясняется, что у него нет стажа. Но каков хитрец: ввел в заблуждение весь отдел кадров!..

Он подтолкнул Игнатьева:

– Да не спи же, черт! – И шепнул: – Вот и молодец! Держись.

Игнатьев повел глазами и на входе, в дверях, увидел замдиректора. Зам заглянул к ним в отдел и что-то производственное с кем-то выяснял. Но несомненно, что заодно он приглядывался, потому-то Тульцев держал Игнатьева в напряжении и тоже будто бы говорил о важном, не давая уснуть, ни тем более упасть со стула.

Зам удалился, в меру довольный. Во всяком случае, он не вязался и вообще не сказал Игнатьеву ни слова: понимал, что первый день это – первый.

– Молодчина! – Тульцев шепнул Игнатьеву уже громче и стиснул по-товарищески локоть.

И ушел.

И теперь лишь перед самым концом рабочего дня потревожили его дрему: позвонил Ваня Корнеев. Телефон у Игнатьева, слава богу, на столе – не шагать, только протянуть руку.

– Сергей?

– Да.

– Слушай внимательно: та дама из нарсуда полностью в наших руках. Полностью и всецело. Но чтобы знать наверняка, нужно еще некоторое время. А кстати, скажи, – ты не мог бы достать альбом Пикассо?..

Игнатьев смутно и тяжело думал: он никак не мог понять, о чем речь. Он даже подумал, что, может быть, оглох.

– Что?

– Пикассо…

Ваня Корнеев, поэт-лингвист и собиратель, был вежлив, и тут сомнений быть не могло. Но Ваня Корнеев был и напорист. Одариваемый, он еще в тот раз, разумеется, сообразил, что его сослуживец Игнатьев вовсе не достает ему альбомы, а в острой, так сказать, житейской нужде отдает и сбывает свои. Собиратель собирателя не только поймет, но и почувствует. Среди игнатьевских альбомов должен быть и Пикассо (Ваня Корнеев это знал), и едва ли Игнатьев пожалел или же поскупился: всего скорее, альбом упал, съехав куда-то с полки, и завалился. Альбому не место в пыли. И почему бы Игнатьеву, в какой бы печали и в каком бы загоне он ни был, не заглянуть в свой шкаф?.. Ваня Корнеев всего этого в лоб не сказал, это могло быть невежливо и даже нетактично. Ваня Корнеев лишь повторял:

– Пикассо… Очень нужен Пикассо.

– Да, да, Пикассо, – вяло произнес Игнатьев и положил трубку.

Точнее сказать, он ее уронил. О чем речь, он так и не понял: первый день давался с трудом.

Вечером, увидев его в ничуть не меняющемся и прежнем хмельном состоянии, Сима рассвирепела:

– Развлекайся, гуляй, изменяй мне – мсти, если уж так хочется, – но жизнь не гробь!

Она думала, что, кто его знает, может, мстит?

– …Права не имеешь гробить здоровье. Ты кормилец – запомни! Не о себе, так о ребенке своем подумай!

И уже с утра следующего дня Сима от невнятицы и затаенного подсчета обид перешла к действиям; ждать, что будет, она не хотела да уже и не умела. (Это было характерно: чем заметнее Сима худела, тем решительнее становились ее слова и тем тверже поступки, до мелочей вплоть. Строжайшую диету она выдерживала теперь легко и просто. Она жила по часам – от часу к часу и минута в минуту принимала лекарство.)

Вполне в логике новообретенного характера, Сима объявила ему, что подает на развод:

– Ни мне, ни моему сыну ты такой не нужен.