Беда - Гэри Шмидт

Генри пришлось снова объяснять ей, какая она хорошая собака.

Пока Чернуха старалась привыкнуть к поводку, Генри позвонил Санборну сказать, что они выходят.

– Ты правда берешь с собой Чернуху?

– Да, беру.

– Никто не посадит нас в машину с собакой.

– Посадят.

– Они испугаются, что она их укусит, или ее стошнит, или она порвет им обивку, или еще что-нибудь. Никто не захочет нас подвозить.

– Многие любят подсаживать туристов с собаками.

– А ты это знаешь, потому что всю жизнь путешествуешь автостопом.

– Заткнись, Санборн.

Генри повесил трубку, а потом выволок Чернуху из кухни.

В коридоре Чернуха еще дважды падала кверху брюхом.

– Слушай, – наконец сказал Генри. – Так дальше не пойдет.

Это просто поводок, неужели не ясно? Обычный поводок. Каждая собака в Массачусетсе, кроме тебя, знает, что такое поводок. Так что веди себя прилично, договорились?

Чернуха попыталась вести себя прилично. Она хлопнулась на спину еще только два раза, пока они шли по аллее – там, где их не могли заметить ни отец из библиотеки, ни Луиза из своей комнаты.

На дороге Генри обернулся и посмотрел на дом. Чернуха села и тоже посмотрела на дом. Его брусья были такими прочными, такими тяжелыми, как будто уходили сквозь скалы в самые недра земли.

– Ну, – сказал Генри, – тронулись.

Он поддернул рюкзак на плечах и потуже затянул поясную лямку. И они вместе с Чернухой зашагали по дороге в большой мир.

Чернуха не проявляла особенной радости. Примерно через полмили она наконец перестала падать и переворачиваться кверху брюхом. Однако каждый раз, когда к ним приближалась машина, она начинала тянуть поводок и скулить и нервничала все сильнее и сильнее, пока та не проносилась мимо, и только после этого понемногу приходила в себя – но лишь до появления очередной машины.

– Тебе не кажется, что так мы оба скоро рехнемся? – спросил Санборн, когда они встретились с ним недалеко от его дома.

– Она привыкнет, – ответил Генри. – Ты оставил своим записку?

– Нет, о коварный предводитель.

– Как это нет?

– Тебе незнакомо это слово?

– Ты сказал им, куда мы идем?

– Сказал.

– И они тебя отпустили?

– У тебя что-то с глазами?

– А они спросили, пойдет ли с тобой еще кто-нибудь, кроме меня?

– Нет, не спросили. Они ничего у меня не спросили. Может, хватит уже? Они собираются в Верону, или во Флоренцию, или еще куда-то, и укладывают вещи. Все, что им нужно, – это чтобы я не путался под ногами, пока они проверяют, хорошо ли ее духи сочетаются с его одеколоном. Так мы идем или нет?

– Идем, – сказал Генри.

И они пошли – сначала быстро по Главной улице через весь город, а потом прочь от Блайтбери-на-море, где якобы можно было спрятаться от Беды; они останавливались, только чтобы успокоить Чернуху после каждой проезжающей машины – она к ним так и не привыкла, – да еще чтобы зайти в закусочную, поскольку они уже проголодались, а еду, взятую с собой, тратить не хотели. Потом, заправившись под завязку гамбургерами и молочным коктейлем, они снова двинулись на север и шли до вечера. Когда им стало совершенно ясно, что мимо не проедет никто из знакомых, они развернулись и пошли дальше задом наперед, подняв руки в надежде, что их кто-нибудь подвезет.

– Никто не посадит к себе двух обормотов с собакой и огромными рюкзаками, – сказал Санборн.

– Туристы посадят, – сказал Генри. – Тебе еще выбирать придется, к кому сесть.

Но Санборну не из чего было выбирать. Они по очереди шли задом наперед и голосовали до тех пор, пока не наступило время ужина, а потом – до начала сумерек, когда в меркнущем небе появились первые намеки на фиолетовость, и Генри гадал, поверили ли его родители записке, в которой говорилось, что он пошел к Санборну и проведет с ним несколько дней – между прочим, с чисто технической точки зрения это даже нельзя было назвать ложью. А еще он думал, не пора ли им подыскать место для ночлега, пока еще не совсем стемнело.

Потом, когда фиолетовость в небе стала уже больше чем намеком, на их призывы вдруг откликнулся один пикап. Он притормозил, поехал дальше, снова притормозил и остановился на обочине, дожидаясь их. Санборн был вне себя от счастья.

– Кто знает? – сказал он. – Может, нам по пути и он подбросит нас до самой горы?

Генри побежал к пикапу вместе с Чернухой, у которой этот автомобиль не вызвал никакого ужаса. Наоборот, она тянула его к нему изо всех сил, заливаясь лаем. Видимо, тоже устала, подумал Генри.

Догнав пикап, они кинули рюкзаки в кузов – а следом за рюкзаками туда без всякого промедления прыгнула и Чернуха. Она пробежала вперед, к кабине, и продемонстрировала водителю свою благодарность, обслюнявив ему все заднее окошко, а когда она его не слюнявила, то радостно царапалась в стекло когтями и виляла хвостом.

Должно быть, здорово устала идти пешком, подумал Генри. Он залез в кузов пикапа и крепко привязал Чернуху поближе к кабине, чтобы та не вывалилась. Потом спрыгнул – Чернуха все еще лаяла и пачкала окно слюнями – и обошел машину кругом. Даже в сгустившихся сумерках он заметил, что на боку пикапа не хватает хромированных накладок. Их не было и на дверце, как будто весь хром содрали намеренно. Генри почувствовал в этом какое-то смутное напоминание.

Он забрался в кабину, сел рядом с Санборном и захлопнул за собой дверцу. Потом обернулся к шоферу.

– Спасибо, – сказал он… Чэй Чуану.

Его отец нашел томик Китса. Увидел, что она написала на первой странице. И бросил книгу в огонь. «Сказывается твое прошлое. Ты всех нас позоришь. Американская девчонка!»

«В чем тут позор?» – спросил он.

«Да что ты знаешь о позоре? Американская девчонка. Думаешь, я привез тебя сюда, чтобы познакомить с одной из них?

Я не отдам то, что построил, в ее руки. И в твои тоже».

И он отказался от того, что построил его отец. Он понимал, что такой выходки ему не простят. Отец позволил ему задержаться и спасти то, что осталось от книги. А потом велел покинуть дом на следующее утро. С пустыми руками.

Он покинул его ночью. С пикапом.