Улыбка Эммы - Владимир Сотников

Встреча закончилась, все выходили, с улыбкой оглядываясь на меня. Почему они улыбались? Не умею я отвечать на вопросы, подумал я. А что я умею? Возвращаться к своим чувствам.

И Кира Анатольевна улыбалась. Она сидела в первом ряду и смотрела на меня. Мне показалось, что мы с ней уже встречались раньше, что я знаю ее давным-давно. И вдруг я понял, что это сбылось мое вечное ожидание понимания, которое было сейчас в ее взгляде. Я даже подумал, что этим они похожи с Машей.

Подошла и Маша. Кира Анатольевна спросила ее:

– Вы уже познакомились?

Маша хитро посмотрела на меня:

– Мы знакомы уже два года.

– Как?

– Вот такое совпадение.

Кира Анатольевна помолчала, удивленно глядя то на меня, то на Машу.

– Это чудо, – сказала она. – Чудо совпадения. Чем больше таких совпадений в жизни, тем она значительнее. Но в нашем случае это не просто совпадение, а… доказательство. Я так рада, что поучаствовала в доказательстве вашего существования!

– Что? – даже переспросил я.

– Ведь вы сомневались, да?

– Еще как сомневался! – засмеялась Маша. – Да он просто уверен, что его нет.

Доказательство моего существования, думал я. Какие странные слова. Как будто о моем письме отцу.

Потом Кира Анатольевна повела нас с Машей к дому Набокова на Большой Морской.

– Вам надо читать одиноких писателей. Больших, отдельных и одиноких, – как-то уточняюще сказала она.

– Отшельников? – переспросил я.

– Можно и так сказать. Писатели отшельники, но не все, конечно. Все дело в возвращении.

– Но тогда это уже не отшельник.

– Да, но с этим пониманием! С этим взглядом со стороны. Да?

Мне нравилось ее слушать. Она не учила, а словно говорила сама с собой, немного сомневаясь. Я даже подумал, что ей хочется сомневаться, чтобы отдохнуть от преподавания.

– Что вы любите читать? – спросила она.

– Ищу какую-нибудь хорошую книгу и читаю.

– А как вы определяете, хорошая книга или нет?

– Не знаю, – растерялся я. – Просто нравится или нет.

– А я по первому и последнему предложению. Сразу видно. Хотя… Можно ведь и специально их написать какими-нибудь значительными. – Она задумалась. – Нет, все-таки нельзя. Нельзя обмануть. Да?

Я соглашался. С ней нельзя было не соглашаться. Но как быть мне самому? Я ведь тоже хотел начать и закончить книгу такими словами, от которых закипала бы кровь. Как не обмануть? Как не обмануться?

– И еще я хотела вам сказать… Вы пишете о писателе – пока еще ребенке, но потом он вырастет и станет вашим главным героем. Почему-то принято считать, что нельзя писать о писателе. Почему, не знаю. Так считают наши критики. Так вот. Никого не слушайте. Не бойтесь.

– Я не боюсь. Но всегда жду какого-то странного разрешения – своего внутреннего, еще какого-то… Я не знаю, как надо писать, и потому жду только этого разрешения.

– Считайте, что вы его получили! – засмеялась Кира Анатольевна. – Простите, что беру на себя такую смелость.

Я подумал, что когда-нибудь вспомню это разрешение.

Если б все так было просто. Но я не пишу о ребенке, не пишу о писателе. Не пишу о подробностях, даже о чувствах не пишу. Я пишу о пределе. О мире другого масштаба, другого измерения, другого состояния. О веении. Я не знал, как рассказать об этом Кире.

В доме Набокова была какая-то контора, но Киру Анатольевну здесь знали. Мы поднялись по парадной лестнице, походили по комнатам. В одной из них Кира Анатольевна сказала:

– Это детская. – Она помолчала и отчетливо произнесла: – «Колыбель качается над бездной».

Я вздрогнул.

На прощание Кира Анатольевна сказала:

– Не путайте страх с ожиданием. – Она улыбнулась. – Ну вот, опять совет. А я их сама не люблю. Боюсь, как лозунгов. Но ведь на них можно и не обращать внимания?

Мы тоже улыбнулись – как школьники, слушающие напутствие.

– Повезло тебе с Кирой, – сказал я Маше по дороге домой.

– А тебе?

– Чудо – это не везение. Но я боюсь наград.

Как отец, подумал я.

Я читал как исступленный. Казалось, мне открылось другое измерение. В этом новом мире, независимо от окружающей действительности, жили чувства и слова, их называющие. Как весенний пар над полем, как летнее облако над лесом, поднявшийся из действительности, рожденный ею, но уже живущий сам по себе, этот мир захватил меня. Я хотел к нему обращаться, думать в нем и чувствовать, говорить с ним и писать для него.

Что-то подобное я испытывал в детстве, когда ловил бабочку на лугу. Она перелетала, и я опять медленно приближался, рассматривая. Она трепетала и перелетала снова, и я, увлекаемый ею, забывал обо всем остальном, оказывался в мире бесконечного повторения легкого чувства, добавления к нему чего-то нового и радующего. Я уже не ловил, забыл об этом, и только боялся потерять ее из виду, боялся, что исчезнет мое чувство. Исчезнет новый мир, вдруг пронизавший прозрачный воздух.

Что-то подобное я испытывал в снах, когда летал, удивляясь, что не умею летать наяву. Вот же я лечу, успевал я подумать во сне, вот же я невесом и знаю, как чувствовать дальше, чтобы раствориться в этом новом пространстве, становясь его частью.

Что-то подобное испытывал мой отец, стоящий у своего дома, глядя в предрассветное небо.

Оказалось, быть знаменитым действительно некрасиво. Никто не поверит, что я это понял в двадцать три года. А может, понял сейчас, а тогда только почувствовал? А почувствовал я тогда неприятное несоответствие между собой и вниманием окружающих. К тому же сказывалось мое происхождение – деревенскую застенчивость еще никому не удавалось изжить. Во всяком случае, мне не нравилось, что я на виду, как манекен в витрине. Хотелось отступить обратно, спрятаться.

Когда на филфаке, куда я заходил за Машей, ко мне подходили какие-то люди с журналом для подписи, для автографа, я воспринимал это как какую-то ошибку. Нет-нет, все верно – журнал мой, я тот самый. Но в этом «тот самый» и таилось какое-то странное несовпадение, таилась какая-то ошибка.

Когда декан моего факультета пригласил меня в кабинет для знакомства, я даже растерялся – разве для этого вызывают?

– Оказывается, вы у нас знаменитость, – сказал он, вставая из-за стола и протягивая руку. – Приятно, очень приятно. Вы уж только не покидайте нас. Не думаете переводиться? Нет? Ну и правильно. Ведь Чехов тоже…

– Ну какая я знаменитость, – замялся я, перебивая.

– Вот и в университетской газете, и в городской пишут о вас. Читаем, гордимся. Продолжайте в том же духе.