Чаша страдания - Владимир Голяховский

— Знаете, мне ведь пришлось участвовать в советском вторжении в Польшу. Я видел польских евреев, таких ортодоксальных, каких не было в России. Я знаю, что польских офицеров угоняли в плен, и их семьи тоже. Но я ничего не слышал об их судьбах. На самом деле я и тогда не понимал причин нашего вторжения, и теперь не знаю — что все это значило?

Полковник нахмурился:

— Судьба польских офицеров оказалась трагической — ваши советские их всех расстреляли.

— Как — расстреляли? Почему — они же пленные?

— Да, пленные, — он помолчал. — Теперь идет такая безжалостная война, в которой сама идеология диктует зверства. Фашисты, коммунисты, все готовы уничтожить друг друга во имя своих, без сомнения, ошибочных идей. Ваши не пощадили польских пленных, потому что они выступали против коммунизма. А ведь эти люди были цветом нашей Польши, гордостью ее. Впрочем, и немцы делают то же самое с советскими пленными.

Видя, что Саша обескуражен, полковник углубился в тему и дал глубокую политическую оценку разделению и фактической ликвидации Польши. Он сказал:

— Когда война все-таки закончится, немцы потеряют не только Польшу, но и свою собственную Германию.

— Вы думаете, Германия все-таки проиграет?

— Я уверен. У нее нет такого сырьевого и человеческого потенциала, как у России с Америкой.

— Но куда же она денется, Германия?

— Ее поделят между собой победители — русские и американцы, как была поделена моя Польша. Германию разделят на зоны влияния, и это будет ей возмездием. Особенно за гибель евреев, за то, что немцы сделали в Варшавском гетто.

Саша ничего не знал о существовании еврейских гетто в оккупированных городах. Полковник тихо и обстоятельно рассказал ему о восстании в Варшавском гетто:

— Эпопея Варшавского гетто по масштабности трагедии может быть приравнена к библейским сказаниям о других страданиях еврейского народа. Может быть, ее когда-нибудь включат в новую Библию. Как только немцы вошли в Варшаву в октябре тридцать девятого года, они приказали евреям под страхом смерти сдать все деньги в кредитно-финансовые учреждения, оставляя себе только гроши. Им было приказано носить на одежде звезду Давида и запрещалось пользоваться городским транспортом. Потом гестаповцы приняли решение создать изолированное еврейское гетто. Они со всей серьезностью утверждали, что евреи являются переносчиками инфекционных заболеваний и их изоляция — это защита нееврейского населения от эпидемий. А ведь среди евреев были наиболее зажиточные и культурные горожане. В Варшаве жило четыреста сорок тысяч евреев, это тридцать семь процентов жителей города. Их выселили из квартир, и на всех выделили участок города всего в четыре с половиной процента его площади, в десять раз меньше того, что они имели. Давка, теснота, антисанитария — в каждой комнате жило по десять и больше человек. Но и этого гестаповцам было мало: евреям приказали обнести себя кирпичной стеной в три человеческих роста. Все взрослые обязаны были работать над сооружением стены.

Тут Саша шепотом переспросил:

— Обнести самих себя кирпичной стеной?

— Да, евреи должны были замуровать себя сами. 16 октября 1940 года гетто было полностью окружено стеной, 440 тысяч евреев оказались замурованными. Выходили только по особому разрешению — на работу на немецких фабриках по двенадцать часов в день. И это было редким счастьем. На все гетто работало семьдесят пекарен, и норма снабжения хлебом для каждого была — сто восемьдесят четыре килокалории в день, то есть в десять раз меньше минимальной нормы для выживания. Это был расчет на вымирание. Но евреи народ неистребимый. Кроме этих пекарен они смогли организовать восемьсот нелегальных крохотных пекарен и довели калорийность питания до 1125 килокалорий в день. Это тоже ниже нормы. Каждый день от голода, холода, тесноты и болезней умирали сотни людей. Специальная команда так называемой еврейской полиции, состоящая из пяти тысяч человек, подбирала трупы и вывозила за город — в общие могилы.

Но гестаповцам и этого показалось недостаточно. 22 июля 1942 года они объявили, что всех евреев будут вывозить на восток. Еврейской полиции было приказано обеспечить ежедневную отправку на железнодорожную станцию шести тысяч евреев. В вагон для скота загоняли не менее ста человек. Литовские и украинские коллаборационисты вылавливали и расстреливали тех, кто пытался скрыться. За одну неделю вывезли 60 тысяч евреев, в основном в концентрационный лагерь в местечке Треблинка. Туда же 6 августа было отправлено двести детей, воспитанников детского дома. Директору, педагогу-поляку еврейского происхождения Янушу Корчаку предложили освобождение, но он отказался и поехал со своими воспитанниками. Все были уничтожены. В течение пятидесяти двух дней, до 21 сентября 1942 года, в Треблинку было вывезено 265 тысяч евреев.

— Почти триста тысяч?! — изумленный Саша воскликнул это так громко, что полковник даже закрыл его рот ладонью.

— Да, именно. Но в гетто все еще оставалось около 60 тысяч евреев. К тому времени там оформилась Еврейская боевая организация — около 220–500 человек, во главе с Мордехаем Анелевичем, и Еврейский боевой союз — около 250–450 человек. Все они были вооружены пистолетами, самодельными взрывными устройствами и бутылками с горючей смесью. Но между группами не было согласия: первая предлагала оставаться в гетто и оказывать сопротивление гестаповцам, вторая предлагала уходить через канализационные каналы и продолжать действовать за городом, в лесах. 18 января 1943 года в гетто началось восстание. В ходе боев 7 тысяч евреев было убито, 6 тысяч сгорело в домах. Оставшиеся 50 тысяч были срочно вывезены в Треблинку и уничтожены. Да, такая вот библейская история о Варшавском гетто.

Саша слушал полковника с замирающим сердцем и глазами, полными слез. Они сидели молча, и вдруг издали, с другого конца коридора, послышалось пение — через несколько камер от них сидели несколько пленных русских летчиков. Один из них запел «Сижу за решеткой в темнице сырой…». Сашино сердце болезненно сжалось, и он зарыдал. А когда запели «На тихом бреге Иртыша сидел Ермак, объятый думой…», Саша вспомнил своего убитого дружка Сашку Фисатова — как бы он тоже запел вместе с ними…

Полковника увели на следующий день, Саша никогда его больше не видел.

— Ушел в пясицы, — сказали поляки о полковнике.

* * *

Время от времени всех выводили из камеры на уборку тюрьмы. Однажды вызвали и Сашу. Сердце его заколотилось от страха так, что готово было вырваться из груди, — все, убьют! Его поставили в маленьком коридоре-прихожей перед дверью в какой-то кабинет, приказали:

— Мой до блеска, сволочь поганая!

Охранника в тот момент не было. Через открытое окошко он увидел, как один из охранников-украинцев бил во дворе молодую женщину и кричал:

— Жидовка?

— Нет, нет, — повторяла она.

Он бил опять и снова кричал:

— Жидовка? Признавайся!

Она умоляюще смотрела на него и ртом, полным крови и выбитых зубов, повторяла только одно слово: