Германтов и унижение Палладио - Александр Товбин

– Как вам розовое вино?

– Божественное!

– Юрий Михайлович, – дожёвывала извлечённую из лилового соуса мелко-мелко нарезанную лапшу из каракатицы с кальмаром Оксана, – вы напишете книгу про виллу Барбаро?

– Надеюсь.

– И какой будет она? Расскажите.

– Это было бы преждевременно.

Вера загадочно улыбалась, отведя в сторону руку с салфеткой, красиво зафиксировав поворот чуть наклонённой головы; Вера знала толк в эффектных позах.

– Признайтесь, замахнулись опять на высокое?

– Выше – некуда!

– Но название для книги хотя бы придумали?

– Перебираю варианты, – уклонялся лукавец Германтов.

– Учтите, с виллой Барбаро творится что-то загадочное. Недавно – в тот день вилла была закрыта для посетителей – исчезла со стен и потолков роспись, сплошь исчезла, бесследно, будто бы её никогда и не было. Смотритель включил сигнализацию и поднял панику, но когда приехали полицейские и эксперты, все-все изображения вернулись уже на свои места.

– Что со смотрителем?

– Увезли в психиатрическую больницу.

«Я мог бы составить ему компанию», – подумал Германтов, вспомнив, как многоцветная роспись чудесно исчезала и у него – с экрана компьютера. Да, в самом деле исчезала, едва как-то захотелось ему в первозданно чистом виде, без иллюзорных веронезевских разукрашиваний, увидеть шедевр Палладио, увидеть до взрыва: не в тот ли день и бедный смотритель поднимал панику?

Едва захотелось увидеть чистые палладианские формы, как тотчас же где-то там, более, чем за две тысячи километров от его энергичного импульса-пожелания и письменного стола с компьютером, напрочь исчезли бесценные росписи?

Чудеса?

– Сгораю от нетерпения, – отпила вина Оксана. Что вы в новой книге своей напридумываете, какие тайны откопаете? Ведь в каждой вашей книге есть какая-то тайна. – Чем ещё огорошите? И ведь всё время что-то новенькое открывается, вы же сами сказали, что и старые произведения меняются от проживаемых нами событий и даже от прочитанных нами книг. Верить или не верить? Недавно я читала, что в глазах Моны Лизы, Джоконды, в глубине зрачков загораются будто бы время от времени какие-то цифры, надо только момент поймать.

– Мало вам улыбки Джоконды?

– Мало, я жадная.

– А почему она вот уже пятьсот лет так таинственно улыбается, ЮМ?

Сколько раз ему задавался этот вопрос…

– Сколько разгадывателей – столько мнений. Кто-то считает, что это улыбка Джоконды-Мадонны, почувствовавшей, что она беременна: она ждёт ребёнка и – улыбается… Получается, что «Джоконда» – это вторая, светская версия «Благовещения», написанная Леонардо в пару к своему каноническому «Благовещению», тому, которое висит в Уффици. Ну а кто-то считает, что…

– Что это – не портрет модели-красавицы, а автопортрет художника, улыбка же – не просто улыбка, а леонардовская насмешка над всеми теми, кто не способен разгадать его простенькую загадку, так? – её тёмные зрачки в золотых ободках горели.

Дружелюбный, но всё же – укол?

– Так, так, вы внимательно прочли «Портрет без лица», – теперь посмотрел на Оксану. – Я тоже сгораю от любопытства. Ну так как же вспыхивают цифры в глазах флорентийской бессмертной дамы?

– Внезапно и будто бы – одна за другой выскакивают.

– Как на биржевом табло?

– Вам бы, Юрий Михайлович, только смеяться.

– Разве не смешно? Почему бы Леонардо вдобавок ко всем мистическим талантам своим, позволявшим ему проникать в высокие сферы будущего, не могло прийти на ум ещё и покуситься на шифровку-расшифровку цифровой суетни, взывающей к умениям и прыти биржевых брокеров?

– И ещё я где-то читала, что портрет Джоконды – это портрет вовсе не дамы, а мужчины, который был любовником Леонардо.

– Брависсимо, Леонардо! Переждал пятьсот лет, чтобы совпасть-таки с трендом современной голубой моды.

– А уж как Пикассо совпал! – засмеялась Оксана. Он коньюнктурщиком был? У него ведь и голубой, и розовый периоды есть.

– Шутка удачная.

– Юрий Михайлович, почему вы не написали о Леонардо?

– Меня опередили.

– Кто?

– Волынский, Мережковский…

Вера, придвинувшись, коснулась руки Германтова:

– ЮМ, скажите, как бы вы определили формальное отличие языческих искусств от христианских?

– Формальное? Пожалуй, – после паузы, – я бы обратился к категориям статики и динамики.

– Обратитесь. Я вся – внимание.

– И я!

– Античное искусство завораживает нас прекрасной статикой, так? Даже красно-охристые бегуны-олимпийцы, описывающие круги по греческим вазам, – воплощение совершенства и, стало быть, – неподвижности, а в христианском искусстве душевные движения – муки и страсти наши – непрестанно преображают тела.

– Например?

– Вот вам пример самый расхожий, но, думаю, и самый убедительный, наглядный: аллегорические фигуры Микеланджело в капелле Медичи. Сравните-ка их с застывшими скульптурами антиков. У Микеланджело тела – выражение внутренней наполненности, душевного напряжения и скрытых движений.

– И всё?

– Не всё, Оксана, не спешите разочаровываться. Ещё отличия я усматриваю в свойствах гармонии. Античная гармония – непреложна, будто бы абсолютное воплощение абсолютной статики, а вот христианское искусство одаривает нас обманчивой гармонией, будто бы прячущей в себе дисгармонию… Христианское искусство живо дуализмом души и тела.

– И всё? Но по какой же причине античное искусство смогло получиться таким статичным?

– Причин выискано немало. Ещё в девятнадцатом веке сложилось просвещённое мнение о том, например, что у древних греков, словно бы заворожённых смертью, были при этом неразвиты представления о загробном мире, из-за чего блокировались предощущения будущего; жизнь замыкалась в вечном настоящем, а без образов будущего, несущего перемены, – какая динамика?

– Образы загробного мира связаны с образами будущего?

– Как же иначе? Будущее – это всегда время после нас и без нас.

– Вот и всё – как отрезали?

– И вы хотите сказать, что христианство…

– Резко обновило и динамизировало представления о мире как загробном, так и земном, что в конце концов привело к раскрепощению и свободному самовыражению художников вопреки всем церковным канонам и эстетическим догмам. Но и тут всё становилось не слава богу.

– Всё?

– Как – всё?

– Разрешите продолжить?

– Ваша воля, профессор, – сказала Вера, откидываясь на высокую спинку стула с зеленоватой плюшевой подушечкой-подголовником; Оксана не сводила с Германтова немигающих восторженных глаз.