Слэм - Ник Хорнби

Все это достаточно глупо, но лучше, чем попреки. И он уверил нас, что поможет, если понадобится помощь.

2) В школе все стало известно. Я был в туалете, когда один парень подошел ко мне и спросил, правда ли это, я в ответ сделал глупое лицо, пытаясь придумать достойный ответ, и в конце концов сказал: «Не знаю».

А он: «Ну, ты выясни, потому что она всем разбалтывает. Мой кореш встречается с девчонкой из ее школы — там все в курсе».

А когда я спросил Алисию, правда ли, что она со всеми поделилась новостью, она ответила, что рассказала только одной девчонке и что просила, чтобы та молчала как рыба. Ну, неважно: если знает один человек — знают все. Поэтому я, придя домой, сообщил об этом маме, тогда она позвонила в школу, и мы отправились туда побеседовать. Если меня попросят одним словом охарактеризовать реакцию директора и учителей, я бы сказал так: «интересно». Или даже «взволнованы». До маминого посещения ко мне никто из учителей не приставал, вероятно, они полагали, что это не их дело. Так или иначе, оказалось, что в школе есть специальная стратегическая программа для случаев подростковой беременности, но раньше им никогда не приходилось применять ее на практике. Так что они были на самом деле рады. Суть программы заключалась в том, чтобы убеждать меня по-прежнему ходить в школу, если хочу, интересоваться, хватает ли мне денег, а потом просить меня заполнить анкету: стал ли я счастливее благодаря их стратегии.

3) Мы с Алисией сходили в больницу на ультразвук. Процедура заключалась в том, что врачи посмотрят на ребенка как на рентгене и скажут вам, что все в порядке (если вам повезет). Нам объявили, что у нас все нормально. И еще нас спросили, хотим ли мы знать пол ребенка, на что я сказал «нет», а Алисия — «да». Затем они — я не знаю, откуда они это взяли, — сообщили нам, что у нас будет мальчик. Я не особенно удивился.

4) Мы с Алисией поцеловались по пути от врача.

Я думаю, что это в каком-то смысле главная из новостей. Я имею в виду, что все перечисленное важно. Если бы год назад мне сказали, что учителя в школе будут беспокоиться о том, что я кого-то обрюхатил, я бы заявил, что в одной этой фразе сразу десять важнейших известий. Я бы сказал, что это как одно из тех сообщений по телику: «А теперь, экстренный выпуск новостей...» Но сейчас это не так важно. Вот то, что мы поцеловались с Алисией, — это сенсация. Точнее, это старая новость, потому что существовало время, когда это не было новостью. (А до этого — момент, когда это случилось в первый раз.) В общем, понимаете, что я хочу сказать. Все пошло сызнова. И по-хорошему. Если у вас с кем-то намечается ребенок, лучше целоваться, чем ругаться.

С Алисией все стало теперь по-другому. Все изменилось, когда она тогда заступилась за нас с мамой. Я понял, что она больше не скверная девица, которая хочет разрушить мою жизнь. Я даже не представлял, что думаю так про нее, пока она не заступилась за нас перед своим отцом, потому что в этот момент она будто вышла из тени, и я будто увидел: она не чудовище! Это наш обоюдный грех. Может, я даже больше виноват! (Много месяцев спустя кто-то рассказал мне о какой-то «утренней таблетке», которую можно заглотить, если не уверен в своих презервативах. Так признайся я в тот вечер, что кое-что наполовину произошло, не случилось бы ничего. Если так — это уж на сто пятьдесят процентов моя вина и на двадцать процентов ее.) А еще — Алисия была по-прежнему красивой. К тому же выглядела такой болезненной, что мне захотелось получше за ней присматривать. И потом, все это напоминало какую-то пьесу, и я не мог представить себе, как это — проводить время с людьми, которые не были задействованы со мной на сцене.

Когда мы шли из больницы, Алисия взяла меня за руку, и я обрадовался. Не то чтобы я снова был в нее влюблен и все такое. Но это так странно, видеть, как твой ребенок в другом человеке, и это надо, ну, как бы это сказать, отпраздновать. Однако способов отмечать это не так много, когда идешь домой из больницы по улице, а взяться за руки — это был прием хоть как-то почувствовать, что этот момент особенный.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Да. А ты?

— Тоже.

— Здорово.

— Ничего, что я...

— Что?

И она сжала мою руку, чтобы дать мне понять, что она имеет в виду.

— А... да...

И я в ответ стиснул ее руку. Раньше я ни с кем не сходился по второму разу. Если расставались — то уж расставались, и я ни разу по-настоящему не хотел видеть их снова. В школе были парочки, которые то ссорились, то мирились, и я никогда не понимал их, а теперь осознал. Это как вернуться в свой дом после каникул. Но время, с тех пор как мы разошлись, не было похоже на каникулы. Я, правда, был на море, но не слишком хорошо отдохнул.

— Я тебе надоела, правда? — спросила Алисия.

— А я тебе разве нет?

— Да. Наверное. Немножко. Мы слишком часто встречались. Не замечали больше никого. Я имею в виду, ну, знаешь, мальчиков, девочек. Просто друзей.

— Да. Знаю. Так давай заведем ребенка — хороший способ меньше видеться.

Она засмеялась.

— Об этом как раз твердили мои родители. Конечно, не в точности это. Но когда они уговаривали меня сделать аборт, то сказали: «Тебе придется до конца жизни общаться с Сэмом, если он согласится иметь дело с этим ребенком». Я об этом не думала. Если ты хороший отец, тогда это навсегда.

— Да.

— Ну и что ты в связи с этим чувствуешь?

— Не знаю. — Но как раз в ту минуту, произнося эти слова, я понял, что знаю. — В сущности, мне это нравится. Идея по душе.

— Почему?

— Не знаю.

И едва сказал это, я уяснил почему. Может, мне и не придется ничего объяснять.

— Ну вот... — сказал я, — потому, что я раньше никогда не думал о будущем. И мне нравится знать об этом хоть что-то. Не представляю, радует ли меня причина, по которой я что-то знаю о будущем. Ребенок и все такое. Но даже если мы будем просто друзьями...

— А ты думаешь, что захочешь, чтобы мы были не просто друзьями? — спросила Алисия.

И вот тут я остановился и поцеловал ее, и она меня в ответ. И она прослезилась.

В этот день случились две вещи, которые сделали то будущее, в которое я был заброшен, более правдоподобным. Оказалось, что у нас родится мальчик. И мы опять были вместе.

Я не такой уж глупец. Шансы остаться вместе не так велики. Мы оба — совсем еще не взрослые. Мама рассталась с папой, когда ей было двадцать пять, значит, они десять лет жили вместе. А мне ни с кем не доводилось встречаться дольше десяти месяцев, даже десяти недель. Но на жизненном пути у нас возникло препятствие — большая преграда под названием «ребенок». И нам нужно было, чтобы нас подтолкнули, — иначе нам не преодолеть эту преграду. И может быть, думал я, если мы будем вместе, это нам поможет. Все, что случается в жизни, — это как ухабы на дороге, хотя скорее будто взбираешься вверх, на бугор, а потом дорога идет вниз, и уже можно ехать по инерции. Говорил я, что не дурак? Ха! Чего я не знал — это что с другой стороны бугра склона не существует. Все время придется подниматься в гору, все время надо, чтобы кто-то подталкивал тебя.