Испытание медными трубами - Мария Метлицкая

– Здрасти, – буркнул он.

– И вам не хворать, – весело ответила бабенка и со смешком спросила: – Выпить и закусить?

Он кивнул. Она бросила на весы колесико краковской колбасы, достала с полки банку сайры, два плавленых сырка «Дружба», банку маринованных огурчиков и батон хлеба.

– Пойдет? – поинтересовалась она.

Он кивнул:

– А вы знаток!

– Жизнь такая, – вздохнула она. – Опыт.

Он медленно складывал продукты в пакет. Потом, почему-то смущенно, опустив глаза, бросил:

– Бутылку добавь.

– Беленькой? – живо откликнулась она.

Он расплатился и уже направился к выходу, и тут она окликнула его:

– Дачник, что ли? Или сторожишь у кого?

– И то, и другое, – бросил он и вышел на улицу.

Прямо у платформы был разбит маленький базар. Бабульки торговали всякой всячиной: крохотной молодой морковкой с кружевными зелеными хвостиками, мелкой картошкой, зеленью, семечками. Забулдыжного вида мужичок продавал разложенную на газете мелкую рыбку – плотву, карасиков. Дементьев сглотнул слюну. Он пересчитал деньги – хватало на два кило картошки, кучку рыбешки и пучок укропа.

В доме была красота. Пахло свежим и влажным деревом и скошенной травой. Он включил холодильник. Старенький «Саратов» недовольно заворчал и затрясся. Дементьев вышел на крыльцо, разложил газету и начал чистить рыбу, поставил варить картошку. Нашел старую тяжелую чугунную сковородку, налил масла, и, когда оно зашипело, бросил туда почищенную рыбешку. На полке, в стеклянной банке, лежала крупная, серая, спекшаяся соль. Он мелко нарезал укроп и посыпал им уже сварившуюся картошку. На большом блюде разложил рыбу и картошку, открыл банку огурцов и тоже разложил их по краю блюда. Получилось красиво.

– Эстет, блин! – вслух сказал он. Сев за стол, открыл бутылку водки, налил полный граненый стакан и принялся пировать. Определенно, эта жизнь ему начинала нравиться…

Светка уже успела нафантазировать себе кучу всего: приезжает лейтенант Коля-Николаша, тети-Любин сын, и у них со Светкой начинается любовь, пылкая и страстная, как в лучших книгах. Они, конечно, женятся, рожают детей и живут душа в душу – ясное дело. Светка даже была готова уехать с ним в тмутаракань, в военный городок. Что ей эта Москва? Много она видела от нее радости? Ей очень хотелось почитать Николашины письма, но тетка Люба читала их одна за плотно закрытой дверью, а потом прятала у себя в комнате. «Ладно, разберемся, – думала Светка. – Ты только поскорее приезжай, лейтенант Коля-Николай».

Как-то вечером тетка Люба вызвала ее на кухню.

– Разговор есть, – почему-то смущенно сказала она и тяжело вздохнула.

Светка поудобнее пристроилась на табуретке.

– В общем, едет мой Николай в отпуск, – начала комендантша.

Светка, с трудом скрывая радость, кивнула.

Тетка Люба замолчала. Светка улыбнулась.

– Чему радуешься? – спросила хозяйка и, вздохнув, добавила: – Съехать тебе, девка, придется. Так что ищи жилье.

– А что, не разместимся? – удивилась Светка. – Я у тебя в комнате поночую. А там – кто знает, – рассмеялась она.

Тетка Люба внимательно посмотрела на нее и покачала головой.

– Дура. Я знаю. Жениться он едет. К невесте. Со школы он ее любит, Катерину свою. Она с ним в гарнизон ехать не захотела – в институт поступила. В медицинский. Потом замуж выскочила, дочку родила. Потом развелась. И написала ему, что любит только его и любила всю жизнь. И прощения в каждом письме просила. А он и простил. Никто, говорит, мне, мама, кроме нее, Катьки, не нужен. И дочку ее воспитаю, как свою. В общем, свадьбу будем играть. Такие вот, Светка, дела.

Светка молчала, опустив голову. В который раз жизнь надавала по морде. «В который раз, а все никак не привыкну», – подумала она и разревелась. Тетка Люба молча гладила ее по голове.

На следующий день Светка собрала вещи и съехала в общежитие. В комнате, кроме нее, жили еще три девчонки. Вечером после работы они, усталые, варили кастрюлю макарон, вываливали в нее банку тушенки, ставили на стол две бутылки портвейна и начинали «культурно отдыхать». За это время успевали десять раз поссориться, столько же помириться, предъявить друг другу возможные и невозможные претензии, упрекнуть друг друга, обозвать и даже оскорбить, что не мешало им после всего этого обниматься, целоваться и громко и надрывно петь жалостливые песни о любви – вместе, разумеется. Светка и пела вместе со всеми, и пила, но день ото дня ей становилось все тошнее и тошнее. А на фабрике был вообще полный бардак. Магазины заполонили и импортные духи, и мыло, и косметика, на этом фоне продукция не выдерживала никакой конкуренции. Говорили, что нужны новое оформление, упаковка, реклама. Нужен новый хозяин, со свежим взглядом. Настала другая эпоха. Зарплату задерживали на несколько месяцев, да и вообще это была не зарплата, а слезы. Жить на нее было нельзя. И Светка уволилась. Устроиться по специальности – смешно. Предприятия замерли, вся страна превратилась в большой рынок. Все торговали. И Светка пошла торговать. А куда деваться? Продавала в Лужниках сумки. Хозяин был жучила еще тот, все норовил недоплатить, хоть рубль, но скрысить. Светку, однако, побаивался. Знал, если что – откроет такой ротик, вся Лужа прислушается.

Вместе с напарницей Наташей, девочкой из Мариуполя, сняли однокомнатную квартиру – у черта на куличках, зато сами себе хозяйки. В общем, зажили вполне сносно. Наташа готовила обед, Светка драила квартиру. Жили мирно – так уставали, что не до претензий. Падали в кровати без задних ног. Деньги зарабатывали приличные, по крайней мере, и на квартиру хватало, и на еду, и на приодеться в родных Лужниках. Наташка крутила роман с хозяином – все надеялась, что он на ней женится. А Светке было не до романов. Ну их всех к чертям! Хотя, предложения, конечно, поступали, особенно от пылких коллег – бывших жителей кавказских республик. Все было вроде бы и ничего: одета, обута, сыта, но почему-то временами было так тошно, хоть в удавку лезь!

В отпуск поехала домой, к маме. Все бывшие подружки уже отвели своих деток в школу. Все замужем. Кто лучше, кто хуже, но у всех семьи. Все, как говорится, «при делах». Одна Светка болтается, как… ну, в общем, понятно что. Ни ребенка, ни котенка. И на что двенадцать лет в Москве потратила?

Мать рыдала, умоляла остаться. Здесь – и квартира своя, и дачка. И всегда будет тарелка горячего супа, и своя кровать. И всегда будет кому пожалеть – родная мать рядом. Но она уже считала дни до отъезда в Москву. Наваждение какое-то. Наркотик. В родном Приморске ей уже было душно. А потом, кому охота возвращаться проигравшим? Светка была точно не из таких.

Однажды в магазине сперли две сумки – одни из самых дорогих. Ушлую Светку обвели вокруг пальца, как девочку. Работали профессионалы. Хозяин устроил дикий скандал и потребовал сразу все деньги. Сумма для нее была неподъемная – только из отпуска, оставила маме на новый холодильник и телевизор.