Том 7. Последние дни - Михаил Афанасьевич Булгаков

— Немедля веди его сюда...

— Но, матушка... — хотел было возразить губернатор, но полнотелая супруга грозно тряхнула головой, и губернатор, оставив дочку, повернулся и исчез...

Эп. 40.

В зале, около одной из колонн, букет дам. Среди букета сияющий Чичиков. Одна из дам (знакомая нам Анна Григорьевна), проходя мимо Чичикова и прикрываясь веером, тихо говорит ему:

Две горлицы покажут

Тебе мой хладный прах...

Чичиков радостно вздрагивает и, выскользнув из круга, устремляется за Анной Григорьевной...

Оставшись одни, дамы тотчас же закрылись веерами и, сомкнувшись в кружок, стали язвительно шептаться и хихикать...

— А где же наш любезный Павел Иванович? — подскочив к ним, спросил вспотевший губернатор. Но дамы на его вопрос почему-то дружно рассмеялись...

Эп. 41.

На террасе, среди цветов и зелени, стоят, освещенные луной, Чичиков и Анна Григорьевна.

— Верите ли вы в тайное сочувствие душ? — играя веером, кокетливо спрашивает она Чичикова.

— Душ?.. — испуганно отстраняясь, спросил он. — Каких душ?

Придвинувшись к нему ближе, Анна Григорьевна притиснула его к кустам и вдруг тихонько запела.

— Так вот вы как, Павел Иванович! — прорезал вдруг пение насмешливый голос. Чичиков обернулся, перед ним стояла сама губернаторша.

— О, помилуйте! — воскликнул Чичиков и, подскочив к губернаторше, ловко поцеловал у нее руку.

— Вы еще не знаете моей дочери? — не без гордости спросила губернаторша, метнув при этом в сторону Анны Григорьевны насмешливый презрительный взгляд. Чичиков с сожалением разводит руками...

Эп. 42.

— Вот вам моя дочь... — входя в гостиную, продолжает губернаторша, подводя Чичикова к дочери, — только что выпущена из института. Познакомься, душенька, — обращается она к дочке, — это Павел Иванович!.. — Дочка встает... и Чичиков узнает в ней ту самую блондинку, которую он встретил на дороге... на мгновение он немеет... потом, овладев собой, говорит:

— Я имел уже счастье нечаянным образом познакомиться... — склоняясь, он целует ручку дочки и присаживается с ней рядом.

В этот момент в дверях гостиной, волоча за собой прокурора, появился пьяный Ноздрев. Чичиков беспокойно привстал... А Ноздрев, заметив его, радостно растопырил руки и закричал:

— Ба! Ба! Ба! Херсонский помещик! Херсонский помещик! — Чичиков двинулся было в сторону, но Ноздрев, заливаясь смехом, уже подошел к нему, облапил и поцеловал:

— Ну что, много наторговал мертвых? — не выпуская его, громко спросил Ноздрев.

Чичиков дернулся, изменился в лице.

— Вы знаете, ваше превосходительство! — горланил Ноздрев, обращаясь к губернатору. — Ведь он торгует мертвыми!..

Губернатор ошалело привстал, губернаторша тоже. Сзади них откуда-то появилась «странная личность»...

— Приезжаю сюда, — продолжает Ноздрев, — мне говорят, что он купил на три миллиона крестьян, на вывод... Как на вывод? — обращаясь к Чичикову, вскричал он. — Да ведь ты у меня торговал мертвых!

Чичиков растерянно улыбается... Губернатор и прокурор переглядываются... Дочка и мамаша в ужасе... из зала на голос Ноздрева показались гости...

— Послушай, Чичиков, — не останавливаясь, продолжал Ноздрев. — Ну скажи, зачем ты покупал мертвых?

Чичиков молчит. Среди гостей волнение и шепот.

— Экий ты, право, двуличный человек... — обижается Ноздрев. — Ведь у тебя нет лучшего друга, чем я! Ведь ты мне дороже отца родного! Ваше превосходительство, прокурор... — обращается он к тому и другому, — позвольте мне поцеловать его...

Чичиков пятится, угрожающе сжимая кулаки...

— Да уж ты не противься, — подходя к нему и пытаясь обнять его, говорит Ноздрев. — Одну безешку позволь запечатлеть в твою белоснежную щечку.

Чичиков в бешенстве толкает Ноздрева. Тот отлетает прямо на губернаторшу с дочкой и падает вместе с ними на пол... Гости ахают. Чичиков бросается вон... Ноздрев вскакивает, хватает стул и с криком:

— Держи его! Держи... — бросается за Чичиковым. Гости шарахаются. Дамы визжат. Оркестр грянул галоп. По залу проносится Чичиков. За ним, распугивая гостей, со стулом мчится Ноздрев. Чичиков с разбегу юркает в дверь... Ноздрев, не добежав, поскользнулся и грохнулся на пол...

Эп. 43.

Улица. Ночь. Ветер. По улице, оглядываясь, как затравленный зверь, проносится в расстегнутой шинели Чичиков... Вбегает в ворота гостиницы... взлетает по лестнице...

Эп. 44.

...и, появившись в номере, захлопывает дверь, набрасывает крючок и настороженно замирает. Затем подходит к окну и, тяжело дыша, прислушивается... Издалека ветер доносит обрывки галопада.

— Черт бы побрал всех, кто выдумал эти балы... — злобно говорит он, сбрасывая шинель и шляпу. — И чему сдуру обрадовались... В губернии неурожай... голод, так они за балы... Невидаль, что иная навертит на себя тысячи и пойдет вертеть хвостом... а ведь все на счет оброков или на счет совести нашего брата... — остервенело шипит Чичиков, срывая с себя воротничок, галстук и фрак.

— Балы, балы... Веселость! — зло продолжает он. — А ведь просто дрянь!.. Взрослый, совершеннолетний вдруг выскочит весь в черном, общипанный, как черт, и ногою дряг, дряг, дряг, точно блохи его кусают. А все из обезьянства, все из обезьянства! Эх... вы!... — угрожая кому-то кулаком, исступленно выкрикнул Чичиков и ослабело опустился на стул.

— Но Ноздрев... Ноздрев... — сжимая голову, простонал он. — Ах, подлец!

Внезапно закашлявшись, Чичиков испуганно смолк... хватается за горло, трогает шею, разевает рот... Сразу мрачнеет, делается испуган и озабочен...

Эп. 45.

В это время на одной из отдаленных и пустынных улиц города дребезжал весьма странный экипаж, появление которого может еще более увеличить то неприятное положение, в какое попал наш герой.

Дело в том, что в этом экипаже, похожем скорее на толстощекий арбуз, поставленный на колеса, среди бесчисленных ситцевых кисетов, валиков, подушек, напичканных калачами, кренделями и кокурками[5], сидела рядом с дворовой девкой знакомая нам помещица, коллежская секретарша Настасья Петровна Коробочка.

Шум и визг железных скобок и ржавых винтов колымаги разбудил на другом конце улицы будочника, который, подняв алебарду, закричал спросонья что стало мочи: «Кто идет?» Но увидев, что никто не шел, а вдали проехала лишь колымага... поймал у себя на воротнике зверя и, подойдя к фонарю, казнил его на ногте. После чего, отставивши алебарду, он опять заснул по уставам своего рыцарства...

Эп. 46.

Поутру, едва лишь на приходской церкви Николы-на-недотыках ударил к заутрени колокол, из дверей оранжевого деревянного дома с мезонином выпорхнула дама в клетчатом щегольском клоке, вскочила с необыкновенной поспешностью в стоявшую у подъезда коляску, которую лакей тут же