Серп демонов и молот ведьм - Владимир Шибаев

– Скажем, не волнуйтесь. И не таких, мол, кончали.

Так вот и попал Горбыш в означенный зверушник и при первом всплеске цветного света чуть не ослеп, раскладуха спасла. Потом уже он понял, надо было все, что увидел тут, сеструхе на ночь порассказать, она бы и сама окочурилась без Горбыша.

Страшно на миг ударили литавры, вспыхнул и задымился софит, на заднем экране спроецировалась чья-то испражняющаяся на карту-стоверстовку попа, и действо представления выдающих актов актуального национального искусства зачалось, комментируемое лондонским полячишкой и каким-то выползшим сбоку бледным литератором H., подряженным на умное.

Сначала было такое. На авансцену перед лицом высоко оценивающей продвинутое искусство комиссии выволокли упирающегося и вяло дергающегося красавца с накачанными стероидными плечами.

– Атлет дамских закрытых показов господин Гуталин, – учтиво объявил Пьеро.

– Пусть закрытое покажет, – заорали по-кошачьи из зала.

На атлете красовались только выпирающие буграми плавки с крупной подписью «ЗОНА» и стрелкой на огромное причинное место, руки и плечи бугая были скованы двумя бумажными бутафорскими цепями с буквами РАША и ССССР на другой, и атлет этими руками дергал, как бы вырывался из цепей, перетаптывался огромными крестьянскими босыми пятками, закатывал Святым Себастьяном хитрые малюсенькие глазки и крутил желваки на жилистой шее. В общем, боролся с империализмами. Мука разнузданной страсти и экстатического блаженства блуждала по его точеному профилю белокурого Апполона.

– Ну, рискнете принять посильное участие в антрепризе целевого искусства? – спросил, почтительно склонясь и шаркнув ластами, Пьеро у Лизель.

– Прошам… просим. Не рушайче го, русьски здров, но тупый, – поддержал лондонец, и нежно подтолкнули спонсоршу под локотки Скирый и Гришка.

Лизель, трепеща и зардевшись, подобралась к извивающейся горе бицепсов и трицепсов и, как в почтовый ящик или ящик голосования, быстро сунула в плавки иностранную банкноту, стремительно отскочила и испуганной детсадовкой плюхнулась обратно в кресло.

– Что пугались прекрашны тел и змышц? – удивился лондонец.

– Воняет… немытый, – отвела глаза Лизель. – Хоть бы шанелью протерся. Или сами его влажной тряпкой потрите.

Но получивший финансовую подпитку культурист дамских ристалищ совсем распоясался. Задергался и в последней муке, заиграв под софитами всеми жилками дрессированного тела, издав обезьяний визг, разорвал бумажные путы РАШИ и ССССР и стал свободен.

– Виват, – заорали в зале, похоже, тренированные подставные крикуны. – Беллиссимо… брависсимо…

– Неплохой номерок может выйти, – скромно заметил районный культуролог. – Может, его в наш театрик, балеринок за пуанты волочить и подбрасывать? Сто кило мяса в день можно под этого тигра списать…

Вонючий, но зато теперь свободный атлет хотел было поцеловать у Лизельки край туфельки, но был отогнан.

– Мойся иди, мойся… в душ, в парилку… в антиэпидемическую службу, – крикнула Елизавета Петровна, стесняясь.

– Добжи всеж хлопец, – посетовал лондонский деятель. – Вшю эту РАШУ у клочшья порвав на чашчи. Для Полшу чуть ешче надо дать Блорус, Шмоленск, Роштов и други земли… Остатни порват…

Но его тирады прервало новое артхаусное зрелище, оказавшееся еще забавней. На аренку выволокли на колесиках помост, на котором тяжело кучились два пожарника, дюжие молодцы в обтягивающих трико, переступающие осторожно и по-балетному. Двое ряженых, один в пожарной форменке и каске, с погонами на бабьих ватных плечах и с черным свистком на шее, а второй в антипригарном костюме до пояса, кальсонах и с торчащей сбоку для солидности трубой-наконечником поливочного шланга – взялись изворачиваться и сосаться губами, взасос и взахлеб, время от времени отводя и поджимая ноги на шатком постаменте.

– Апостолы релятивизма, – дал комментарий высунувшийся бледный литератор Н.

– Экзистенциально погружены по край в парадигму сознательно деструктивных гормонов… гармоний самосознаний, бросают свою чувственную тень на морок разрушительного эго социума социализма.

– Ружски мужчинки не можут складно зацеловат губешку друга. Не полски пане… – съязвил лондонский эмиссар.

Но мужики, видно, войдя в привычный аллюр, стали вдруг увлекаться, скидывать пожарные манатки и лапать друг друга все отчетливее, вздувая крупными клизмами причинные места. А потом и слегка потеряли равновесие, обрушив тела на поехавший на жюри понтон. Велено было их срочно оттащить на колесной паперти.

– Дурье, – прокомментировала Лизель. – Этих в Лондоне и окрестности на каждой площади, что волынщиков или голубей на Сан-Марке. Пусть в Торжок прутся, под телегами сосаться, – и, в общем, была права.

Следующим номером также на колесном поддоне выплыл очумелый бледный шкет в набедренной повязке, гетрах и тирольской бабьей шапке, скрывавшей арташатскую чернявую кудрявость, схватил какую-то доску иконного вида и стал, не попадая, с непривычки срываясь и кося, шарахать по ней тупым топором. Доска рубке не поддавалась, пищала и трещала, паренек сбился с музыкального ритма, стал сердиться, попадать себе и кому-то из публики по пальцам и кричать:

– Пускай вон министры этой культуры гребаной попробуют за нас, тружеников культуры, похерачить. А то и я в кабинетах бы усрался на теплых стульчаках. Не тебе, министр, понять нашу лямку авангарда, седлать твою мать.

– Ровнее руби… коли… установь между ног сначала… совсем не врубился… – посыпалось из публики.

Но даже отклячив неестественный при такой фактуре толстый зад с выведенным на ягодицах лозунгом «Сасу кровь СРСФР» и скинув бабью тирольку с узорчатым орнаментом «ОСЯ ОТКАСЯН – НЕХИРСТЬ», Ося не сладил и плаксиво обратился к жюри:

– Раньше кровью тараканов смачивал, свободно рубилось на всех представлениях. А Мамед теперь и сок граната в долг не дает. И доски повысохли, не слезятся… По госзаказу бы..

Но тут к рубильнику мягкой сапой подкрутился Гришка, возможно, его продюсер или поклонник, тихо пошептался, Ося порылся в карманах, вынул мятые бумажки и вручил, страдальчески морщась, Гришке, а тот виртуозным щипачем сунул недобитую икону под борт 500-фунтового английского костюма, и в руках рубаки вдруг оказались две или три колотые дощечки.

– Ап! – крикнул Откасян, поднимая обрубки и сверля зал красными глазами.

– Вездите этот рузски недошупок подаль, – скомандовал лондонец. – Один с этот рузки щепка от лес ешче рубичь. Плохи лес, швах рабоч, гадки стран. Польсцэ лучши… не ровни.

– Кому не нравится, я не виноват. Тому ждет рулетка монте-карла, жрица-предсказательница Солопея Фенис, – крикнул, представляя номер очередного чуда, Пьеро. – Лечила еще Молосова с Булгариным от обстени… отстебни… ческого спиндрома. От падучки вождизма и чирьев троцкизма. Чисто фея.

Выплыла на роликах фея – оплывшая понизу старуха с выпирающими на дециметр ключицами в кругу оплывающих чадящих свечей и взялась выть: «Кровяные младенцы… морок очей дальних чертей черты оседлой. Удалю ранне-приобретенные дыры, спущу жир надежд – все полсеанса. Опассую ладонями дьявола и полами сатаны скрытую тягучку ваших нутрей – сеанс. Выпью сама вашу чашу до дна… испущу за вас горний дух и вызволю, отымею и росой святой помочу твою мочу – за час с четвертью. Великий Кал… Кали, дух калмыцких гор, выдай мантру заблудшим в очередь моей клиники понедельник-четверг с 18 до 28 в любое время по записи. Дай им сеанс верхнего с нижним – скидка евро одна секунда».