Полуденный бес - Павел Басинский

Подошел Соколов:

– Что такое?

– Да вот, – не унимался Палисадов, – молодые люди решили вести собственное расследование. По личной теории Аркадия Петровича, который хочет совершить переворот в розыскной практике. Его интересуют не факты, а общий, так сказать, сюжет преступления. Наш Аркаша Достоевского начитался. Достоевский, конечно, титан. Но я что-то не слышал, молодой человек, чтобы он отменил уголовно-процессуальный кодекс. Где, между прочим, написано, цитирую: «Оперативно-розыскная деятельность – это система разведывательных мероприятий органов дознания, основанная на законе и подзаконных нормативных актах» . Запишите это себе в тетрадку.

Сжав кулаки, Востриков бросился на Палисадова:

– Вы не смели подслушивать! Это недостойно офицера!

– Что-о-о?!!

Палисадов стал озираться. Так и есть! Вся опергруппа уже смотрела на них. Даже капитан Соколов побледнел.

– Ах ты, щенок! – заорал Палисадов, понимая, что замять скандал не получится. – Ты кого сейчас оскорбил?! Ты советскую власть оскорбил?!

Максим Максимович поморщился:

– Остынь, Дмитрий… А тебе, Аркадий, придется извиниться.

– А зачем он подслушивает?!

– Да не нужны мне его извинения! – рассвирепел майор. – Но светлое будущее, Аркаша, я тебе обещаю. В кулинарный техникум пойдешь.

Глаза Соколова сузились, как у дикого кота. Он взял Палисадова под локоток и отвел в сторону.

– Не дави на пацана! Ты не забыл, Дима, кто тебя в институт направлял? А за что – не забыл?

Палисадова словно палкой по голове ударили. Не ждал он от капитана такого вероломства! О том, что Палисадов в юности служил осведомителем, в городе, разумеется, знали. В добровольном осведомительстве, положим, ничего позорного нет. Ну, помогал органам… Потому что не был, как другие, равнодушным! Ну, мечтал о карьере. Ну и что? Но лишнее обнародование этой информации все-таки было бы нежелательным. Мало ли что…

– Так как мы поступим, Дмитрий Леонидович? – громко спросил капитан. – Простим грубияна? Видишь, он уже раскаивается…

Востриков, нахохлившись, молчал.

– Покайся, дурак! – шептал ему стоявший рядом Тупицын. – Плюнь и покайся!

– Не буду, – выдавил из себя Востриков.

– Пусть он подавится своим раскаянием, – процедил Палисадов и сам плюнул себе под ноги. – Я не поп, чтобы передо мной каяться. Черт с ним! Прощаю! Но на работе держать не буду. Ты уволен, Аркадий!

– Вот и хорошо! – вдруг обрадовался Соколов. – В прокуратуре таким не место. У вас ведь должны быть – как это? – холодные руки и свежая с утра голова. Мы его к оперативной работе приставим. И для начала сгоняй-ка ты, Аркаша, к Беневоленскому. И узнай, что за странничек к нему утром явился?

– Не знаю, – заупрямился Палисадов. – Неизвестная личность в городе, в день убийства… Это очень серьезный факт. Вдруг он его спугнет?

– Не спугну! – сквозь слезы радостно воскликнул Востриков, не веря своему счастью. – Мы его аккуратненько…

– Кто это мы?

– С Мишкой! И Чикомасова с собой возьмем. Как бы делегация от комсомола. Выяснить, почему Беневоленский молодежь в религию агитирует?

– А он агитирует? – удивился Соколов.

– Вообще-то, нет. Но отдельная несознательная молодежь к нему похаживает. Вот об этом мы с ним и потолкуем по-комсомольски.

– Хорошая идея, – согласился Соколов. – Только смотрите у меня! Без самодеятельности! Пришли, понюхали и ушли…

– Слушаюсь, товарищ капитан!

– Детсад какой-то! – фыркнул Палисадов…

– Предатель! – ворчал по дороге Ивантер.

– Почему предатель?

– Потому что иуда! Натарахтел про собственное расследование, а стоило Максимычу поманить тебя пальчиком…

– Про собственное расследование, положим, тарахтел ты.

– А про романный метод раскрытия убийства? Уже забыл?

– Чего же ты за мной увязался?

– А это не твое дело! Не вздумай воображать, что я собираюсь обеспечивать твое прикрытие. Мне наплевать на твои планы. Просто я хочу на странничка посмотреть. А вдруг это газетный материал?

– Ну и не возникай…

– Сам не возникай…

– Кончайте, мушкетеры! – задыхаясь от быстрой ходьбы, вмешался Чикомасов. – Забыли наш школьный принцип? Один за всех, все за одного!

– Мы-то с тобой не забыли, – продолжал злиться Ивантер. – А вот кто-то из нас троих один на всех с прибором положил.

Но Чикомасов не поддерживал Ивантера.

– Не нравишься ты мне, Михаил. Не комсомольские у тебя настроения. Для тебя что важнее: помочь органам разоблачить опасного преступника или провернуть свои темные журналистские делишки? Буду ставить о тебе вопрос на активе.

– Что-о?! Кто бы говорил, а ты бы молчал в тряпочку! Кобель комсомольский! Тоже мне Николай Островский! Знаю я твой комсомольский актив. Бесплатный дом терпимости.

– Мушкетеры пожаловали! – обрадовался приходу гостей Беневоленский. – Тихон Иванович, познакомьтесь! Прекрасные молодые люди нам… в помощь…

И замолчал… Перед ним стоял не Тихон Иванович Аггеев, епископ и книгочей, знавший два древних языка и пять новых. Перед ним корчил рожи, пуская слюни, старый противный дурачок.

Бочком-бочком, драчливой вороной Тихон подскочил к Чикомасову и клюнул его длинными, какие на иконах рисуют, перстами, собранными щепотью, в левую часть груди. Точно сердце хотел у него вырвать. Но вместо сердца в проворных пальцах юродивого оказался комсомольский значок. Тихон плюнул на него, бросил на пол и стал на нем плясать, приговаривая:

– Тьфу-тьфу! Изыди, бес!

Чикомасов побледнел, покраснел, потом опять побледнел.

– Это что такое?! Это провокация?! – шипя и присвистывая, спросил он трясущегося от страха Беневоленского, произнеся слово «провокация» не через «ы», а через «и» – как пишется.

Крадучись, как кот, Тихон похаживал вокруг Петра. Он гладил его по плечам, снимал с пиджака невидимые соринки, разглядывал на просвет и аккуратно пускал по воздуху.

– Женишок пожаловал! Какой хорошенький! Заждалась тебя, женишок, невестушка! Заждалась тебя твоя касаточка!

– Какая еще касаточка?! – совсем растерялся Чикомасов.

– Ступай поцелуй ее!

В дверном проеме, ведущем в спальную комнату, полускрывшись за косяком, стояла Настенька. Тихон Иванович подмигнул ей:

– Иди, милая! Поцелуй жениха!

Настенька звонко рассмеялась, подскочила к Чикомасову и чмокнула его в щеку. Не выдержав собственного смущения, она выбежала из дома, оттолкнув Ивантера.