Тридцать пять родинок - П. Елкин

Работал я когда-то в «Зале правительственных делегаций» Шереметьева.

Работа была, конечно, хороша. Особенно потому, что при советской власти все всегда было запланировано, основная масса шишек летала через Внуково, поэтому о прилете всех нечастых правительственных делегаций нам всегда было известно заранее, как минимум за месяц, а все свободное от этих надоед время можно было проводить с удовольствием.

Но страшное дело там наступало зимой.

В первую же зиму после открытия Шереметьева какой-то не то космонавт, не то управделами ЦК, выйдя на улицу покурить через ВИП-проход, не то споткнулся спьяну, не то поскользнулся на льдинке, но, в общем, упал и сломал ножку. И не успели еще эту Серую Шейку довезти до спецбольницы, как начальство издало приказ: никакого снега и льда на территории, приписанной к депутатскому залу, быть не должно вообще никогда.

А там площадка, выложенная мраморными плитами, метров шесть на сто двадцать. И снег туда заметало всегда. Я не знаю, о чем думали проектировщики, но явно не о бедных парнях со снежными лопатами в руках. То есть стоило пролетающей мимо Московской области тучке сбросить горстку снега где-нибудь под Тарусой или за Егорьевском, как ветерок тут же подхватывал эту горстку и, как жлобский таксист, собирая по дороге попутчиков, тащил ее к нам, чтобы забросить ее на нашу территорию — без промаха, как какой-нибудь Оскар Шмидт.

И еще беда была в том, что площадку эту выкладывали мрамором сначала турецкие строители, а потом, чтобы успеть с открытием к Олимпиаде, доделывали уже наши. Так вот, скрести лопатой турецкий участок мне было одно удовольствие, а как только я добирался до советского участка, так, блин, оббивал все руки.

И главное, снег надо было счищать вообще по всей территории, а не по дорожке на выход, и обязательно «всегда», то есть начальство интересовал именно процесс. Нельзя было спокойно дождаться в тепле, пока закончится вьюга, надо было постоянно находиться в процессе уборки, а потом, когда снегопад заканчивался, приходилось убирать и то, что надувало ветром с летного поля.

Поэтому все опытные мужики брали отпуска не на лето, как нормальные люди, а именно зимой, чтобы сбежать от снегопада.

А я уже тогда отпуск не брал, а поскольку допуск в зону ВИП был литерный, никого постороннего туда не пропускали, мне, как самому молодому, приходилось по очереди всех подменять. Так что, когда в фильме «Формула любви» я слышу реплику: «Вас пошлют в Сибирь убирать снег!» — «Весь???» — мне не смешно, я знаю, что бывает и такое.

Но вот как-то раз случился и на моей улице праздник.

Сообщили нам, что через два месяца, в середине июля, по каким-то своим соображениям Леонид Ильич Брежнев решил полететь куда-то там с дружественным визитом не через Внуково, как обычно, а почему-то через Шереметьево.

И предупредили, что, поскольку у Леонида Ильича аллергия на пыльцу одуванчиков, теперь все мужики должны в свободное время выходить на летное поле и одуванчики рвать — чтобы к моменту приезда дорогого Леонида Ильича нигде на летном поле не было ни одного одуванчика.

Представьте себе, что такое летное поле. Это ж охренеть какие гектары. И вообразите себе, как каждый день вы одуванчики рвете, а они вырастают — снова и снова, больше и больше. Вообразили?

Вот так же, вообразив процесс, мужики из других смен, которых я обычно подменял на время отпуска, срочно написали заявления на этот год не на декабрь — январь, как обычно, а прямо сейчас, так что оставшееся до приезда Леонида Ильича время мне получалось работать почти без выходных, заменяя попеременно всех троих.

Я представлял себя в борозде на летном поле, с измазанными одуванчиковым соком руками, сгорбленной спиной, обгоревшей шеей — и мне аж прямо хотелось бросить эту дурацкую работу.

И вот, когда я чуть ли не со слезами на глазах в первый раз собрался на этот одуванчиковый подвиг, оказалось, что все совсем не так уж и страшно.

Именно потому, что летное поле охрененно большое, оказалось, что начальство аэропорта обязало каждое подразделение выделять сотрудников на борьбу с одуванчиками. Как-то интуитивно мы все независимо друг от друга решили начать свой трудовой подвиг с самого дальнего угла летного поля, а там, заметив других страдальцев, сначала шуганулись и начали суетливо рвать траву горстями. Но потом как-то быстро мы все сообразили, что здесь лишних нет, одни страдальцы, перезнакомились и уже со следующего дня вся страдальческая команда выходила в поле с бухлом и закусками. С утра мы рвали траву, как раз ровно столько, чтобы было что подложить под попу, потом бухали, загорали, играли в карты, в конце дня опять рвали немножко травы, чтобы запачкать руки, ну и к сдаче смены все возвращались по своим подразделениям, еле волоча ноги от усталости.

Те мои напарники, кто подал заяву на отпуск, поняв халяву, ринулись в бухгалтерию отпуска отменять, но бюрократическая система уже засосала заявления, и им пришлось, скрипя зубами, уходить-таки в отпуска.

Так мы надрывались месяца полтора, пока планы Леонида Ильича почему-то не поменялись, начальству сообщили, что дорогой генсек полетит по своим делам, как всегда, через Внуково и одуванчики можно не рвать.

Мы даже попрощаться как следует не успели друг с другом. То есть, привычно притащив на работу узелки и сумки с бухлом и закуской, мы вдруг узнали, что халява кончилась и теперь придется работать как все.

Одно только радовало — такого курортного загара у меня вообще никогда не было.

И еще — за такой подрыв здоровья всех, кто участвовал в непосильном труде, премировали. Поскольку я надрывался еще и за своих сменщиков, мне выписали пятьдесят рублей. Пропил-то я за это время гораздо больше, ну да хоть что-то…