Цветы тьмы - Аарон Аппельфельд

По прошествии времени Хуго еще скажет себе: „Это случилось слишком поспешно, и поэтому не запечатлелось во всех деталях. Жаль пропавших драгоценных сосудов. Иногда сосуды не менее важны, чем их содержимое“. Чудесные Марьянины уста всегда источают аромат коньяка и шоколада и сладостны его нёбу, переход к шее и груди короток и полон мягкости.

– Нежность, миленький, – повторяет Марьяна, – вот что требуется женщине, а все остальное только десерт.

44

На следующий день Кити пришла навестить его. Удивленное выражение ее глаз не проходило и говорило: „В чем ты согрешил, что заслужил такое суровое наказание? Ты симпатичный юноша, чье место за школьной партой, а не в темном сыром чулане“.

Хуго и до того замечал это удивление, и ему хотелось сказать ей: „Я еврей, а евреи, как видно, нежеланны. Точной причины этого я не знаю. Надо думать, что если всем они нежеланны, есть для этого какая-то причина. Я рад, что для тебя я желанен“.

Так хотелось ему ответить ей, но эти простые фразы отчего-то отказывались облечься в звуки, и он ответил лишь пожатием плеч. Глаза Кити раскрылись еще больше, и она сказала:

– Странно, очень странно.

Он заметил, что напряженное внимание Кити почему-то переносит его домой и к тому словарному запасу, каким он там пользовался, и ему хочется отвечать ей такими словами, как „предположим“, „по всей вероятности“, „что-то в этом есть“, которые так часто звучали у него дома. Но эти слова, хоть он и помнит их, утратили свой облик, будто и не слова они вовсе, а лишь их останки.

– В какой школе ты учишься? – спросил он и тут же осознал глупость своего вопроса.

– Я уже много лет не учусь. Окончила начальную школу и с тех пор работаю, – ответила она и улыбнулась. Улыбка обнажила ее мелкие белые зубки и добавила ее щекам юношеской пухлости.

– Я тоже позабыл школу, – сказал он.

– Не может такого быть.

– Я обещал маме делать упражнения по арифметике, читать и писать. Только я не выполнил обещания, вот и позабыл все, чему учился.

– Юноши вроде тебя так легко не забывают.

– Верно, можно было бы ожидать, что юноша, который пять лет учился в школе и которому мать каждый вечер читала книги, будет читать, писать и делать упражнения, но со мной такого не произошло. Я отключился от всего, что во мне было, от всего, что знал, и даже от своих родителей.

– Ты очень красиво говоришь, не похоже по тебе, чтобы ты позабыл, чему учился.

– Я не продвинулся, ни по какому предмету не продвинулся. Отсутствие продвижения – это топтание на месте, а топтание на месте означает забывание. Вот тебе пример: по алгебре мы должны были начать учить уравнения, начали учить французский. И все это стерлось у меня из памяти.

– Ты замечателен! – Она была поражена потоком речи Хуго.

Слова, которые он сказал Кити, выбили затычку из его памяти, и у него перед глазами предстал их дом: кухня, где он любил сидеть за старинным столом, гостиная, родительская спальня и его комната. Маленькое царство, полное волшебных вещичек, паркетный пол, миниатюрная электрическая железная дорога, деревянные кубики, Жюль Верн и Карл Май.

– Хуго, о чем ты думаешь? – спросила Кити шепотом.

– Я не думаю, я вижу то, чего уже долгое время не видел.

– Ты очень образованный, – сказала она уверенным голосом. – Сейчас я понимаю, почему все говорят, что евреи такие умные.

– Они ошибаются, – сказал, как отрезал, Хуго.

– Я не понимаю.

– Они не умные, они чересчур чувствительные. Моя мама, если позволишь привести ее в качестве примера, она фармацевт с двумя дипломами, однако всю свою жизнь посвятила бедным и страждущим. Один Бог знает, где она сейчас и о ком заботится. Вечно в бегах и оттого возвращается домой усталая и бледная и сразу валится в кресло.

– Ты прав, – сказала она, как будто поняла смысл его слов.

– Тут не в правоте дело, дорогая моя, а в правильном понимании ситуации.

Как только эти слова вылетели у него изо рта, он вспомнил, что так говаривала Анна. В способности формулировать мысли с ней трудно было соревноваться. Только Франц, ее постоянный соперник, мог с ней сравниться, а прочие выглядели заиками, валили слова в кучу, добавляли или убавляли их где нужно и где нет. Только Анна умела ясно выражать идеи.

– Спасибо за беседу, мне нужно идти, – сказала Кити своим детским голосом.

– Тебе спасибо.

– Мне-то за что?

– Благодаря беседе с тобой перед моими глазами предстали родители, дом, мои школьные друзья. За месяцы в этом чулане я их лишился.

– Я рада, – ответила Кити и шагнула назад.

– Этого подарка я не ждал, – сказал Хуго, и слова сдавили ему горло.

Он хотел записать все в тетрадке и заодно прояснить несколько ощущений, возникших у него от разговора с Кити, но тут же почувствовал, что с имеющимися в его распоряжении словами этого не получится.

Каждый раз, когда он пишет – а пишет он немного, – он чувствует, что проведенное в чулане время обеднило его активный словарный запас, не говоря уже о словах, почерпнутых им из книг. После войны он покажет свою тетрадку Анне, она почитает, потупит на миг глаза, набираясь уверенности, и скажет: „Мне кажется, это стоит еще раз обдумать, а еще подсократить и подредактировать“.

Она всегда относилась к написанному ей как к математическому выражению, которое надо сократить, а в конце говорила, что этого еще недостаточно, еще осталось тут лишнее, еще не звучит так, как следовало бы. Иногда Хуго смотрел на ее работу и испытывал чувство неполноценности.

Их учитель немецкого, прочитав слабое или небрежно написанное сочинение, говорил:

– И это все мысли, что пришли тебе в голову? Ты добился успеха: ни одного достойного слова. Хорошо бы этого сочинения вообще не существовало. В будущем не подавай мне таких сочинений. Лучше напиши сверху или снизу листа: „Я еще не достиг уровня мыслящего существа“.

45

Зима продолжалась, набирала силу, покрывая поля и дома толстой снежной пеленой. Снова стало холодно, но на этот раз тревожиться не следовало – Хуго спал с Марьяной, каждую ночь укутанный теплотой и мягкостью. Как и все, они спят допоздна. Иногда во сне она притягивает его к себе. Хуго уже знает, что нужно делать.

– У меня еды осталось на четыре дня, – не забывает Виктория предупреждать обитателей дома. – После этого можете хоть стенки жевать.

Теперь каждая минута дорога, и женщины это знают. Они выпивают, играют в карты, рассказывают о своих похождениях и исповедуются друг другу. Хуго видел, как одна из женщин стояла на коленях возле иконы, крестилась и молилась. Во время трапез Марьяна выводит его из чулана, и он сидит со всеми. Это веселая и оживленная компания, которая посреди зимы внезапно получила отпуск. Они получают удовольствие от общества друг друга и делают что им вздумается.