Прости меня, Леонард Пикок - Мэтью Квик

– С чего вдруг ты решил сделать мне подарок?

– Не пойми меня превратно, но у меня возникло такое чувство, будто Бог велел мне сделать тебе подарок. – Я, конечно, напропалую вру, но при этом стараюсь сохранять выражение лица в лучших традициях старой голливудской школы, и, чем угодно клянусь, она купилась, потому что очень хотела купиться. – Он говорил со мной. Сказал, что ты усердно молилась. И поэтому Он хочет, чтобы сегодня я подал тебе знак.

Ее губы полуоткрыты, чуть-чуть. Она не пользуется косметикой, поэтому выглядит совершенно естественной, именно так, как я и люблю.

Ее дыхание становится прерывистым, словно ее душа сейчас играет в йо-йо.

Я протягиваю ей маленькую розовую коробочку.

– Леонард, я не знаю, могу ли принять от тебя подарок, – говорит она, но в то же время буквально ест глазами коробочку, будто ей не терпится узнать, что там внутри.

– Это от Бога. Все в порядке.

Она с присвистом втягивает в себя воздух, снимает варежки и начинает разворачивать подарок, а я сразу чувствую себя на седьмом небе от счастья.

Лорен открывает крышку и достает серебряный крестик на серебряной цепочке.

– Я знаю, что ты очень хорошая христианка, поэтому заказал это по Интернету. Он достаточно простой, как раз в твоем стиле, но…

Она надевает цепочку на шею, подносит крестик к лицу, внимательно рассматривает его и лишь потом засовывает под футболку. И ослепительно улыбается:

– Неужели Бог действительно велел купить для меня это?

– Определенно, – самозабвенно вру я. – И я всерьез подумываю о том, чтобы изменить свою жизнь и тем самым избежать ада. Посвятить свою жизнь Иисусу и вообще. Правда, сперва мне надо разобраться с кой-какими делами, но я все равно должен сказать: твоя самоотверженность, сам факт, что ты стоишь здесь три раза в неделю, твоя непоколебимая вера – все это просто потрясающе, и я реально сражен наповал.

У нее распахиваются глаза, и теперь я могу точно сказать, что сделал ее абсолютно счастливой, словно она ждала какого-то сигнала от Бога, типа подтверждения, а я вроде стал ее чудом, поэтому я продолжаю в том же духе, вовсю заливаю ей, что стал другим человеком и теперь хочу прожить достойную жизнь, а потом провести с ней целую вечность в раю.

Если честно, то на душе у меня довольно погано, ведь я уже представляю, как сильно она расстроится, увидев вечерние новости, и каким это будет для нее ударом, и я невольно задумываюсь над тем, поможет ли ей вера выдержать выпавшие на ее долю испытания.

По-моему, Бог – это всего лишь волшебная сказка, но мне реально начинает нравиться то, что Лорен по-настоящему верующая.

Сам не знаю почему.

Это так странно.

Возможно, внутреннее противоречие.

Это как подорванная вера малышей в Санту, когда ты в результате просто представил своих родителей в роли Санты – и волшебство Рождества мгновенно испарилось. Однако при мысли о том, что я могу разрушить истовую веру Лорен, сперва обманув ее, а потом и убив себя, мне становится так паршиво, что я не могу больше ей врать.

– Знаешь, жизнь – реально поганая штука. Поэтому иногда мне трудно верить в Бога, но я стараюсь – ради тебя и, возможно, ради себя, – говорю я и вдруг начинаю, блин, плакать. Причем сам не знаю почему. Черт, просто реву и реву!

Она обнимает меня, а я крепко за нее цепляюсь и всхлипываю прямо ей в шею, пахнущую ванилином, который кладут в выпечку, – ну просто охренительно!

Унылые костюмы и портфели толпами проходят мимо нас, но никто, похоже, не замечает, как я упиваюсь Лорен.

– Пути Господни неисповедимы, – говорит Лорен и по-матерински гладит меня по спине. – Наш мир – трудное испытание. Очень и очень нелегкое. Но я буду продолжать молиться за тебя. Мы можем молиться вместе. Ты можешь ходить со мной в церковь. Это тебе точно поможет. Мой папа тебе поможет.

Она говорит все эти реально хорошие слова, пытаясь успокоить меня единственным известным ей способом, а мне настолько нравится быть в центре чьего-то внимания, что я начинаю целовать ее в шею, а потом – в губы. Наши языки встречаются, и она буквально на долю секунды отвечает на мой поцелуй…

Ее рот такой теплый,

и влажный,

и пахнущий мятой

от жевательной резинки,

которую она жует,

мое сердце

готово

выпрыгнуть

из груди

от прилива

адреналина в крови,

в этом есть

нечто волнующее,

животное,

первобытное,

но не совсем то,

чего я ожидал,

ведь мне казалось,

будто поцеловать Лорен —

это нечто вроде

эпических поцелуев

в фильмах с Богги,

когда вступают

струнные инструменты,

а у меня возникает

головокружение,

совсем как от игры Бабака,

а Лорен,

по идее,

должна остановиться,

поднять на меня

глаза

и сказать:

«Мне нравится.

Мне хотелось бы еще»,

точь-в-точь

как Бэколл

своим знаменитым

хриплым голосом

говорит Богги

в «Глубоком сне»,

и когда я снова

поцелую ее

в блестящие

оливково-серые губы,

ей следует сказать:

«А так еще лучше»,

но вместо этого

есть только

горячечный пот

наших прижатых

друг к другу тел,

которые вроде бы

и не должны

так плотно соприкасаться, —

и она пытается

меня оттолкнуть,

но от волнения

я держу ее еще крепче,

хотя мне хочется

ее отпустить,

хотя я реально

ГОТОВ ЕЕ

ОТПУСТИТЬ! —

но тут она отрывается

от моих губ

и пронзительно вопит:

«Прекрати!» —

и ее визгливый голос

является полной

противоположностью

теплому, сексуальному,