Американский психопат - Брет Истон Эллис

— Ругалась с портье в Карлайле, — говорит она, голос довольно ошалевший. — Скажи мне, Патрик, где ты был?

— А из-за чего ты с ним ругалась? — спрашиваю я.

— Патрик, — произносит она требовательно.

— Да, я тут, — говорю я через минуту.

— Патрик. Это неважно. В моей комнате телефон только с одной линией, и никаких звонков на него не было, — говорит она. — Где ты был?

— Я… болтался по прокатам видеокассет, — отвечаю я, и, довольный своей сообразительностью, сам себе пожимаю руку, прижав телефонную трубку подбородком.

— Я хотела прийти, — говорит она писклявым, девчоночьим голосом. — Мне было страшно. Мне и сейчас страшно. Разве ты не слышишь по голосу?

— Вообще-то слышу что угодно, только не это.

— Нет, Патрик, серьезно. Я просто в ужасе, — говорит она. — Меня трясет. Я дрожу, как лист осиновый. Спроси Миа, мою массажистку. Она сказала, что я была напряжена.

— Ну, — говорю я, — ты все равно бы не могла прийти.

— Милый, почему нет? — ноет она, потом обращается к кому-то, кто только что вошел в ее номер. — Перевезите ближе к окну… нет, к тому окну… и вы можете мне сказать, где эта проклятая массажистка?

— Потому что голова твоей соседки была у меня в морозильнике, — зеваю я, потягиваясь. — Слушай. Ужинаем? Где? Ты меня слышишь?

В восемь тридцать мы сидим напротив друг друга в «Баркадии». На Эвелин жакет из вискозы от Anne Klein, юбка из шерстяного крепа, шелковая блузка из Bonwit's, антикварные золотые с агатом серьги из James Robinson, которые стоят примерно четыре тысячи долларов. На мне двубортный костюм, шелковая сорочка с ткаными полосами, шелковый галстук с узором и кожаные туфли, все от Gianni Versace. Я так и не отказался от заказа столика в «Turtles» и не сообщил Кортни, что не приду, так что она, вероятно, появилась там около четверти девятого, в полном замешательстве, и если она не принимала сегодня элавил[18], то, вероятно, она в бешенстве, и над этим фактом (а вовсе не над бутылкой шампанского Cristal, которую заказала Эвелин и в которую потом налила кассис) я громко смеюсь. Большую часть дня я провел, покупая себе первые рождественские подарки — пару больших ножниц я купил в аптеке рядом с городским советом, нож для распечатывания писем в Hammacher Schlemmer, нож для сыра в Bloomingdale's (он сочетается с доской для сыра, которую Джин, моя секретарша, влюбленная в меня, оставила на моем столе, пока я был на заседании). Сегодня утром Шоу Патти Винтерс было о ядерной войне и, по мнению комиссии экспертов, шансы на то, что она начнется в течение следующего месяца, довольно велики. Лицо Эвелин кажется белым как мел, ее рот очерчен фиолетовой губной помадой, создающей какой-то пугающий эффект, и я понимаю, что Эвелин с некоторым запозданием приняла совет Тима Прайса перестать пользоваться лосьоном для загара. Вместо того, чтобы заговорить об этом и выслушать в ответ, как она тупо будет это отрицать, я спрашиваю ее о Мередит, подруге Тима, которую по причинам, всегда остававшимся для меня неясными, Эвелин недолюбливает. В черном списке Эвелин есть и Кортни, но причины тут понятнее — слухи обо мне и Кортни.

Когда понятливая официантка, по просьбе Эвелин, делает попытку добавить в мой Cristal черничного кассиса, я закрываю стакан с шампанским рукою.

— Спасибо, не надо, — говорю я ей. — Может быть, позже. В отдельный фужер.

— Зануда, — хихикает Эвелин, затем резко втягивает воздух. — Но пахнет от тебя хорошо. Что ты носишь — Obsession? Ты, зануда, это Obsession?

— Нет, — мрачно отвечаю я. — Paul Sebastian.

— Разумеется, — улыбается она, допивая второй стакан. Настроение ее значительно улучшилось, она веселится вовсю — этого не ожидаешь от человека, соседке которого за несколько секунд отрезали голову электропилой, пока та ещё находилась в сознании. На мгновение глаза Эвелин вспыхивают в свете свечей и возвращаются к обычному бледно-серому цвету.

— Как Мередит? — спрашиваю я, стараясь скрыть отсутствие интереса.

— Боже мой, она встречается с Ричардом Каннингхемом, — стонет Эвелин. — Он в First Boston. Ты можешь поверить в это?

— Знаешь, — замечаю я, — Тим все равно собирался порвать с ней. Так сказать, расстаться.

— Но почему? — удивленно спрашивает заинтригованная Эвелин. — У них в Хемптонсе было просто божественно.

— Я помню, он рассказывал мне, что его до смерти достало смотреть, как она все выходные занималась только своими ногтями.

— О господи, — произносит Эвелин, а затем с неподдельным замешательством спрашивает: — То есть… подожди, неужели у нее не было маникюрши?

— Тим довольно часто повторял, что в ней индивидуальности, как в ведущей телешоу.

Она улыбается сама себе, таинственно:

— Тим — прохвост.

Я лениво размышляю над тем, стала бы Эвелин спать с другой женщиной, если бы я привел ее к ней домой, и позволили бы они мне понаблюдать за этим, если бы настаивал. Разрешили бы они указывать им, что делать, расположить их под яркими галогенными лампами? Вероятно, нет; шансы, похоже, невелики. А если бы я заставил ее под прицелом? Пригрозил бы расчленить их обеих, если они не согласятся? Идея не кажется непривлекательной и я вполне представляю себе сценарий. Я принимаюсь считать пиршества, проходящие в зале, затем — людей, которые там сидят.

Она спрашивает меня о Тиме.

— Как ты думаешь, где может быть этот мошенник? Ходят слухи, что он в Sachs, — зловеще спрашивает она.

— Ходят слухи, — отвечаю я, — что он лечится. Это шампанское недостаточно охлажденное, — я рассержен.

— Он что, не посылает тебе открытки?

— Он болен? — спрашивает она с едва уловимой тревогой.

— Да, кажется, — говорю я. — Кажется, именно так. Знаешь, если уж ты заказываешь бутылку Cristal, то оно по крайней мере должно быть холодным.

— О боже, — произносит Эвелин. — Ты думаешь, он болен?

— Да. Он в больнице. В Аризоне, — добавляю я.

Слово Аризона имеет привкус таинственности и я повторяю его снова:

— Кажется, в Аризоне.

— О боже, — восклицает Эвелин, теперь неподдельно встревоженная, и залпом допивает оставшееся в стакане шампанское.

— Кто его знает? — мне удается едва заметно пожать плечами.

— Ты не думаешь… — Она делает вдох и ставит стакан на стол. — Ты не думаешь, что это, — она окидывает взглядом ресторан, перед тем как наклониться вперед, и говорит мне шепотом, — СПИД?

— Да нет, ну что ты, — говорю я, и тут же думаю, что следовало помедлить, чтобы она испугалась. — Просто… обычные… проблемы… — я откусываю кончик хлебной палочки с приправами и пожимаю плечами, — с психикой…