Любовные письма с Монмартра - Николя Барро

Я поставил шкатулку на ночной столик и, когда ночью меня одолевала тоска, брал ее в руки, заводил и слушал веселую мелодию, серебряным звоном разливавшуюся в темноте.

На следующий раз в качестве ответа на мое письмо я нашел розу лавандового оттенка, затем ярко-красный гранат, а однажды в тайнике нашелся буклет музея Родена. Хотя он находится на улице Варен, то есть на той же улице, где живет maman, я еще ни разу не бывал в этом музее, расположенном в стороне от оживленного бульвара Сен-Жермен. И вот в очередную среду, после обеда у maman, я взволнованно бродил по очаровательному маленькому парку, окружающему музейное здание, попутно осматривая роденовского «Мыслителя», замершего в вечных раздумьях на своем постаменте, и стоящих плотной группой «Граждан Кале». Миновав зеленые конусы самшита, я вошел в музей и сначала посмотрел изящные работы Камиллы Клодель – женщины, которая сначала была ученицей Родена, а потом стала его несчастной возлюбленной и, прежде чем сойти от горя с ума, после того как ее бросил великий мастер, и доживать оставшиеся годы в психиатрической лечебнице, успела создать произведения, полные необычайной экспрессии.

Я обошел скульптуры со всех сторон, подробно рассматривая каждую деталь, незаметно поглядывая на других посетителей, одновременно стараясь понять, зачем я сюда пришел.

Испытываешь довольно странное чувство, когда занимаешься поисками неизвестно чего. Но разве вся наша жизнь – это не такие же поиски? Поиски «утраченной страны», как это метко сказано у Алена-Фурнье в «Большом Мольне».

Я долго простоял, погруженный в созерцание, перед скульптурной группой двух влюбленных, которые, кружась в вальсе, словно слились в единое целое. Это произведение искусства под незамысловатым названием «Вальс» тоже было созданием несчастной Камиллы, и я вдруг спросил себя: а кто же со мной-то танцует вальс?

Покинув через час музей Родена и сидя в парке на скамейке, я был доволен, что наконец-то здесь побывал, но никакой ясности мне это не прибавило.

Так что я продолжал все делать как раньше. Писал письма Элен, не зная, она ли была их получательницей. Мне хотелось верить, что так, но порой я уже и сам сомневался, в здравом ли я уме, и обзывал себя безнадежным идиотом. В какой-то момент я просто перестал ломать над этим голову. Я жил в своем мире, как в прекрасном сне, и утешался мыслью о том, что когда-нибудь все разрешится. И так оно и случилось.

Правда, гораздо позже, когда лето уже подходило к концу. И только тогда, когда я понял одну существенную вещь.

А пока была весна, дни становились светлей и теплей, а я оставался наедине со своими мыслями. Я ни с кем не говорил о своих походах на кладбище и о том, в чем я видел теперь raison d’etre^[55], даже с Александром. С одной стороны, жизнь продолжается, хотя бы для других. С другой стороны, я решил, что лучше оставить свой секрет при себе, в надежде на то, что в один прекрасный день мне все откроется.

Единственным человеком, который поневоле знал о моих регулярных посещениях кладбища, была Софи. Хотя я и не каждый раз с ней виделся, но ее сердечное участие, забавные замечания и то, как она иногда приводила меня в чувство, – все это было мне приятно. Вдобавок она продолжала давать мне отчеты, если видела кого-нибудь у могилы Элен, в шутку называя себя при этом «моей лучшей шпионкой», и не отказывалась, если я в благодарность приглашал ее на чашку кофе.

Эти дружеские встречи всегда оставались недолгими, а единственный ужин в ее любимом бистро, куда она меня пригласила, больше ни разу не повторился. Однако в лице Софи я нашел внимательную слушательницу, и между делом она нередко без просьбы с моей стороны давала мне полезный совет и развеивала мое мрачное настроение, когда на меня нападало уныние.

Однажды, когда мы во время ее обеденного перерыва зашли посидеть в кафе на улице Лепик, Софи вдруг задумчиво на меня посмотрела:

– Можно задать тебе один вопрос, писатель?

Ого! Женские вопросы с таким началом не предвещали ничего хорошего.

– Разумеется, – сказал я, принявшись с ненужной тщательностью заворачивать в обертку кусочек сахара.

– Почему, собственно, тебя так интересует, кто еще бывает на могиле Элен? Уж не опасаешься ли ты конкуренции? – Склонив голову набок, она смотрела на меня, сделав губки бантиком. – У тебя абсолютное лидерство в этих посещениях, Жюльен, могу подтвердить это под присягой.