Дочь Рейха - Луиза Фейн

Страшно болит голова. Толстая черная змея проникла в череп, давит и месит мозг так, что хочется кричать. Мучения начались еще утром и с тех пор только усиливались, так что к обеду я не выдержала и, извинившись, ушла к себе.

Сегодня утром мы должны были встретиться у моста с Вальтером, но вчерашний разговор с Ингрид всю ночь ворочался у меня в мозгу, так что мне не хватило смелости пойти.

И все же при мысли о том, что он вернулся к себе на Гинденбургштрассе, не зная, почему я не пришла, у меня перехватывает горло. Вальтер наверняка беспокоится. Может быть, даже думает, что после нашей отчаянной вылазки в город я больше не хочу его видеть, и не придет к мосту в следующее воскресенье. Всю ночь я ворочаюсь с боку на бок; то задремываю, то просыпаюсь.

Черт бы побрал эту головную боль, и черт бы побрал Ингрид! Когда через пару часов мне становится немного легче – ощущение того, что череп вот-вот лопнет, прошло, только немного поламывает в висках, – я спускаюсь вниз и застаю маму в гостиной. После отъезда Карла она стала такой рассеянной и задумчивой, словно он забрал с собой часть ее души, что я даже волновалась, все ли с ней в порядке.

Однако в последнее время, чтобы не думать о его отсутствии, она с удвоенной энергией погрузилась в работу по устройству детского дома. Вот и теперь я застаю ее за бюро, голова опущена, перо в руке яростно скребет бумагу: мама пишет письма партийным чиновникам, мэру, в газеты. По радио, которое папа недавно поставил рядом с граммофоном, тихий голос быстро говорит что-то на чужом языке. Я знаю, что по утрам, когда папа уходит на службу, мама иногда находит какую-нибудь французскую волну и, наклонив голову, как сейчас, слушает, задумчиво улыбаясь своим мыслям. Я вхожу в комнату и выключаю радио.

– Зачем ты это сделала? – Мама, вздрогнув от неожиданности, бросает на меня такой обиженный взгляд, как будто она видела приятный сон, из которого я ее вырвала.

– Папа рассердится и вообще запретит нам слушать радио, если застанет тебя за этим.

– Папа в Берлине, вернется поздно вечером. – Она вздыхает. – Как много ему приходится трудиться, даже в воскресенье вечером. – Мама выгибает спину, с наслаждением вытягивая руки назад; видимо, не первый час уже сидит за писаниной.

– А где Ингрид? Дома? – Я оглядываюсь на дверь, проверить, не маячит ли она где-нибудь поблизости.

– Нет, я дала ей сегодня выходной на весь день. Почему ты спрашиваешь?

Я облегченно перевожу дух. Значит, книге под моим матрасом ничего не угрожает. По крайне мере, пока.

– Мама, а давай тоже куда-нибудь сходим? Вдвоем. Нам обеим полезно подышать свежим воздухом. – Она нерешительно смотрит на гору писем у себя на столе.

– Мне надо закончить с этим… Может быть, потом. – Мама улыбается. – Когда начинаешь новое предприятие, всегда столько хлопот. Столько писанины. Да еще детей надо искать. Причем все нужно сделать правильно.

– В каком смысле искать? Если они сироты, то разве их не отдадут в ваш детский дом?

– Я хотела сказать, надо искать правильных детей. Желательных детей приходится отсеивать от… остальных. Уже разрабатываются специальные тесты физических показателей для проверки чистоты крови. Очень подробные тесты – по шестьдесят два пункта в каждом. Это значит, что каждого малыша подвергнут шестидесяти двум разным проверкам. Все очень тщательно. Вот почему нам приходится искать малышей буквально повсюду.

– А что будет с теми, кто не пройдет проверку?

Мама рассеянно смотрит куда-то мимо меня.

– Ну, их… отправляют в другие места. Ой, – говорит вдруг она и поворачивается ко мне всем телом. – Я чуть не забыла, к тебе же сегодня мальчик приходил, рано утром. Я сказала ему, что обычно ты по утрам гуляешь с собакой в парке, но сегодня тебе нездоровится.

– Какой мальчик? – мертвым голосом спрашиваю я.

Вальтер приходил сюда! Наверное, волновался, почему я не появилась. Как же он рисковал… Нет, ну не может он быть таким безрассудным!