Зимний дом - Джудит Леннокс

— Сколько ей лет?

— В апреле стукнуло десять. Это моя старшенькая.

Робин села на корточки рядом с корзиной и погладила грязное личико ребенка.

— Привет, Мэри. — Девочка поймала ее пальцы и начала раскачивать корзину.

Миссис Льюис добавила:

— Мой Джек жалеет ее, но он сломал себе хребет и больше не может носить дочку по лестнице. Вот она и спит здесь.

Каким-то чудом Робин удалось закончить опрос. Когда девушка записывала, что основной рацион семьи составляют хлеб, маргарин и сыр, у нее дрожала рука. Затем Робин порылась в сумке и достала пригоршню леденцов.

— Это детям… Миссис Льюис, не скажете, как зовут вашего домовладельца?

Домовладелец миссис Льюис жил в полумиле отсюда. Его дом был больше, лучше, но не опрятнее домов квартиросъемщиков. Робин стучала добрых пять минут, прежде чем дверь открыл здоровенный детина в сопровождении такого же здоровенного пса.

Эдди Харрис (так звали домовладельца) провел Робин в комнату, забитую пустыми пивными бутылками, заваленную жирными обертками из-под чипсов, и смерил девушку подозрительным взглядом. Робин объяснила, зачем пришла.

— Мистер Харрис, сегодня утром я познакомилась с вашими жильцами. Льюисами с Уолнат-стрит. Они сказали мне, что задолжали за квартиру.

Он вынул из ящика засаленную тетрадь и провел пальцем по странице.

— Есть такое дело. Аж на целых пять недель.

— Миссис Льюис сказала, что вы собираетесь их выселить, если они не заплатят до конца этой недели.

— Это уж как водится. Шесть недель задержки — и выметайся.

— Мистер Харрис, вы не могли бы дать им отсрочку?

Он рыгнул.

— Шесть недель не платишь — извини-подвинься. У меня завсегда так было.

Робин вспомнила жуткую лачугу, сырую, с плесенью на стенах и без элементарных удобств.

— Мистер Харрис, если бы вы снизили плату, им было бы легче собрать нужную сумму.

Хозяин уставился на Робин, а затем захохотал, продемонстрировав почерневшие зубы.

— Снизить плату? С какой стати?

— С такой, что дом того не стоит.

В глазах у детины тут же вспыхнула угроза.

— Да я на этот дом с десяток охотников сыщу!

Робин заставила себя держаться в рамках.

— Мистер Харрис, вы сами прекрасно знаете, что плата за допотопные дома на Уолнат-стрит чересчур высока. Однако, возможно, вы не знаете, что мистер Льюис безработный и что у них шестеро детей, в том числе дочь, больная от рождения. Если вы их выселите, куда они пойдут?

— Мне-то какая забота? — Злобные маленькие глазки пристально изучали девушку. — А уж вам и подавно, барышня.

Харрис смотрел на Робин так, что она слегка занервничала. Как всегда, на ней была юбка до колена, зеленое бархатное пальто и туфли на высоких каблуках. Робин обожала высокие каблуки, потому что они прибавляли ей роста, но сейчас она жалела, что не надела мешковатое платье по щиколотку и галоши.

Харрис усмехнулся:

— Радость моя, неужели вы пришли ко мне из-за такой ерунды? Может быть, я могу сделать для вас что-нибудь еще?

Его рука легла на плечо Робин. Ощутив это прикосновение, девушка вздрогнула. Пес, лежавший у двери, тут же насторожился.

— Значит, вы не передумаете?

— Это уж смотря как ты будешь себя вести, цыпочка, — нежно проворковал Харрис.

Короткие толстые пальцы медленно потянулись от плеча Робин к ее груди. Повинуясь мгновенному импульсу, Робин повернула голову и впилась зубами детине в запястье.

Вопль хозяина заставил пса вскочить и зарычать. Однако Робин не упустила своего шанса. Когда Эдди Харрис отдернул руку, она прошмыгнула мимо собаки, бросилась к двери и выскочила на улицу.

Когда вечером Робин пришла в клинику и рассказала о случившемся доктору Макензи, реакция босса сбила ее с толку.

— Ты пошла к домовладельцу? К Эдди Харрису? Пошла одна, чтобы попытаться убедить этого безмозглого кретина снизить арендную плату?

— А что еще я могла сделать? — начала оправдываться Робин. — Кому-то нужно было взяться за это.

Он грохнул кулаком по столу:

— Только не тебе, Робин! И не в одиночку!

Тут Робин тоже разозлилась:

— Нил, я не ребенок! Я делала свою работу.

— Ты работаешь у меня, — ледяным тоном отрезал Макензи. — И если еще раз выкинешь такой фортель, можешь поставить на этой работе крест. Поняла?

Девушка бросила на него сердитый взгляд.

— Этот Харрис — еще та скотина! — с жаром добавил доктор. — Сколько народу от него натерпелось. Робин, неужели ты не понимаешь? Он мог сделать с тобой все что угодно…

— Но этот несчастный ребенок… — простонала Робин, вспомнив девочку на кухне. — Нил, вы могли бы что-нибудь для него сделать?

— Если ребенок болен от рождения, то увы. Так бывает, и это трагедия, но медицина тут бессильна.

— Видели бы вы, в каких условиях она живет!

— А где, по-твоему, она должна жить? В работном доме? В приюте для сирот? Уж лучше пусть будет как есть. Она может жить в нищете, но, по крайней мере, остается с родными. Богатые отсылают своих душевнобольных отпрысков в так называемые санатории и чаще всего забывают о них. Понимаешь, кое-кто думает, что это наследственное, и стыдится собственных детей. Робин, я бывал в таких местах; они куда хуже, чем то, что ты видела сегодня утром.

Доктор Макензи начал торопливо совать карточки в стол.

— А теперь ступай. И помни, о чем я тебе говорил. Будь объективной. И не встревай в то, что нельзя изменить.

Сначала все казалось проще простого. Майя сидела в кабинете Вернона, диктовала письма строгой и чопорной секретарше мисс Доукинс, дважды в день обходила магазин и пугала продавщиц, проводя пальцем по прилавку в поисках пыли.

Но это была лишь видимость. Через несколько недель Майя поняла, что ей морочат голову. Триумвират в составе Каванаха, Андервуда и Твентимена изолировал ее от дел так же успешно, как это удавалось покойному Вернону. Пока она скучала в своем кабинете, заведующие отделами и закупщики продолжали ходить со своими заботами к Лайаму Каванаху, сидевшему напротив. Совещания, проводившиеся по понедельникам, были простым очковтирательством. Письма, которые она подписывала, были лишь ничтожной каплей в море писем, которые печатала мисс Доукинс: львиную долю своего рабочего дня секретарша тратила на почту Лайама Каванаха.

Когда Майя выражала свое недовольство мистеру Андервуду или мистеру Твентимену, они пару дней заговаривали ей зубы. Приходили с ничтожными вопросами и обсуждали всякие пустяки. Это выводило Майю из себя. Она пришла к выводу, что мистер Твентимен тщеславен, а мистер Андервуд глуп, но главный ее враг — Лайам Каванах, которого не обвинишь ни в том, ни в другом. Мистер Каванах был умен, трудолюбив и привлекателен. Большинство продавщиц были в него влюблены, а остальные боялись его как огня. Его улыбки было достаточно, чтобы мисс Доукинс, примерная прихожанка и чопорная старая дева лет пятидесяти с большим хвостиком, начинала хихикать как девчонка. Люди уважали Лайама Каванаха за несомненный талант и боялись его острого языка и холодного гнева.