Бери и помни - Татьяна Булатова

– Сука, говоришь, барачная, – повторила Римка и подошла к зеркалу. – Ну-у-у, это мы еще посмотрим, – пригрозила она собственному отражению и расправила смятое покрывало. – Посмотрим…

К началу выпускных экзаменов в семье наступило временное зыбкое перемирие. Зыбкое настолько, что становилось страшно перед неумолимо надвигавшимся будущим, по отношению к которому Римка прошипела свое «посмотрим» и затаилась, словно перед атакой.

Евдокия же так далеко не заглядывала и провожала девочек на очередной экзамен как на Голгофу, путь на которую пыталась подсластить обязательной шоколадкой под названием «Кофе со сливками».

– Чего тебе? – шепотом интересовалась Анжелика у Дуси, тревожно заглядывавшей в комнату ранним утром.

– Не спишь? Учишь?

– Повторяю, – отчитывалась гиперответственная Лика, вступившая в борьбу за медаль.

– Нельзя так, – журила ее Евдокия шепотом, чтобы не разбудить безмятежно дрыхнувшую Элону.

– Спи иди, – отмахивалась Анжелика от беспокойной Ваховской и терла глаза.

– Посижу? – просилась Дуся и, не дождавшись ответа, устраивалась рядом.

– Поспрашивай меня, – требовала Лика и вручала Евдокии тетрадку с билетами.

– Да разве ж я что пойму? – огорчалась Дуся, пытаясь рассмотреть исписанные убористым почерком тетрадные листы.

– А чего тут понимать-то? – сердилась Анжелика. – Открывай на любой странице и спрашивай.

– Не буду, – упрямилась Ваховская и требовала, чтобы Лика легла отдыхать. – Сколько ж можно?

Не выдерживая Дусиного напора, будущая медалистка сдавалась и просила завести будильник на шесть, чтобы перед экзаменом повторить.

– Не буду, – противилась Евдокия. – Четыре уже. Два часа осталось. Давай на семь.

– На шесть! – требовала Анжела, видя, что Ваховская выставила стрелку будильника часом позже.

– На шесть, на шесть, – соглашалась Дуся и оставляла все как есть.

– Зачем так рано? – возмущалась Элона при воплях будильника и поворачивалась на другой бок.

– Затем, что у тебя экзамен, – врывалась в комнату взъерошенная Римка.

– А Ли-и-ика где? – стонала младшая Селеверова, понимая, что подъем неизбежен.

– На кухне, завтракает.

– Че-е-ем?

– Чем бог послал, – отмахивалась Римка и стаскивала с дочери одеяло. – Вставай!

– Сейча-а-ас, – обещала Элона и сворачивалась калачиком.

– Ну сколько можно! – возмущалась мать и пыталась стянуть Лёку с постели.

Это получалось легко: невесомая Элона послушно сваливалась и, встав на колени, беззвучно ругалась, проклиная идиотскую школу, комсомолку-сестру и жизненные невзгоды сроком на один летний месяц.

– А все для чего? – пафосно вопрошала Лёка. – Для того, чтобы всю жизнь гробиться за три рубля! Вот как Дуся, например.

– Твоя Дуся, – кривилась Римка, – три рубля сроду не получала. У нее денег куры не клюют. Мне в сберкассе девчонки сказали. Каждый месяц приносит.

– Да ладно… – недоверчиво смотрела на мать Элона.

– Вот тебе и ладно, – вспыхивала Селеверова и в сердцах хлопала дверью.

Пока младшая сестра совершала утреннее омовение, строгая Анжелика восседала на кухне, являя собой печальное зрелище стопроцентной будущей медалистки.

– Ты чего, голову не моешь, что ли? – поинтересовалась ослепительно прекрасная и свежая после душа Элона, присаживаясь рядом за стол.

– Нет, – подтвердила Лика, проведя рукой по сальным волосам, забранным в конский хвост. – Примета плохая.

– Так ты и не умывайся, – язвительно посоветовала Элона. – Чем страшнее, тем умнее.

– Опять? – вскинулась Дуся на свою любимицу, поражаясь выносливости и целеустремленности старшей сестры. – Мешает она тебе?

– «В человеке все должно быть прекрасно», – процитировала Лёка и уставилась на сосредоточенную Анжелику. – И не только мысли, между прочим.

– Ешь давай, Василиса Прекрасная, – засмеялась Ваховская и поставила под нос юному философу тарелку.

– Это что за гадость? – поморщилась Элона и вопросительно посмотрела на Евдокию.

– Это не гадость. Это омлет.

– Ненавижу омлет.

– С каких это пор? На прошлой неделе любила, а сейчас вдруг возненавидела.

– Вот так вот, – капризно надула губы Лёка.

– Да пусть не ест, – наконец-то подала голос Анжелика, вынырнув из потока формул, роящихся в ее голове.

– Как же так? – расстроилась Евдокия. – Экзамен же… Силы нужны.

– Это у меня экзамен, – усмехнулась Лика, – а у нее среднестатистические выпускные испытания на звание средней ученицы средней школы.

– Ко-о-онечно, – не осталась в долгу Элона.

Но только она собралась произнести речь о том, что умственные способности не являются гарантией жизненного успеха, как появилась Римка.

– Маму-у-уля! – пропела младшая Селеверова. – Доброе утро.

– Ты чего? Виделись же!

– Не считается, – заулыбалась Элона и повисла на матери.

– Го-о-о-споди, худющая какая! – растрогалась от лицезрения утреннего счастья Дуся и смахнула слезу. – В чем душа держится, что не улетает.

– Ну точно не в голове, – дополнила Лика и начала собираться.

– Ни пуха, ни пера! – пожелала дочерям Селеверова и пообещала: – Буду вас ругать.

– Спаси Христос, – перекрестила воспитанниц Дуся и засунула каждой в карман фартука «живые помощи». Девочки не сопротивлялись.

– Сдурела? – наскочила на Ваховскую Римка. – Ты им еще икону с собой дай.

– И дала бы, – отсекла нападки Селеверовой Дуся. – Ничего в этом зазорного нет. А раз не приветствуется, пусть «живые помощи» с собой носят. Не помешает. Девяностый псалом есть девяностый псалом. Мне женщина в церкви сказала: «во всех испытаниях…» Идите уже! С богом.

– Быстрей бы уже! – сетовала Селеверова, закрыв за дочерями дверь, и включала телевизор, с экрана которого диктор вещал о пользе солнечных ванн и здорового образа жизни, предлагая домохозяйкам заняться аэробикой.

Римка раздевалась и, оставшись в трусах и лифчике, старательно задирала вверх ноги, постоянно сбиваясь со счета, который вела красавица инструктор. В последние полгода единственным ее развлечением стала новомодная телепрограмма «Доброе утро». В отличие от мужа-коммуниста Селеверова радостно приветствовала наметившиеся в общественной жизни изменения и часами слушала велеречивые монологи молодого генсека Горбачева, обещавшего тотальные перемены и демократизацию в стране.

При слове «перестройка» Римка испытывала странное волнение. Она даже собралась поступить на вечернее отделение строительного факультета Политехнического института, но вовремя остановилась. Муж, все чаще и чаще возвращавшийся с работы чернее тучи, идею не поддержал.