Жизнь без спроса - Саша Канес

Потом повернулся ко мне и пояснил:

– Хоккеич его зовут. Он в Сыктывкаре сборную тренировал по хоккею с мячом… Но уж только очень он того… зашибал. И вот результат – где теперь Сыктывкар и где Хоккеич?

Хоккеич мучительно закряхтел и поднялся на карачки. Из-под шапки раздалось невнятное шамканье, в котором угадывался бессмысленный вопрос:

– Кто?

– У этой… ну, у твоей… какая у ней фамилия?

Меня замутило. Хотелось дать в морду и тому, и другому, несмотря на то что они явно не имели никакого отношения к моей беде.

– У ней нет фамилии… сейчас… Она, это… паспорт потеряла… Фамилия у ней в паспорте была, и теперь всё…

– К ней мать приехала, вот. – Растаман указал на меня.

– Мать? – удивился Хоккеич.

Он стянул с головы шапку и уставился на меня рыбьими глазками. Я с отвращением взглянула в открывшееся моему взору пропитое лицо. Хоккеич оказался несколько моложе, чем казалось, возможно, почти моим ровесником, но и это обстоятельство его нисколько не красило.

– Чья мать? – Это более всего напоминало стон.

– Ну, этой, твоей… как ее зовут-то?

– Клавка она… а чо?..

– А! – растаман просветлел и пояснил мне: – Ее, значит, Клавкой зовут! Она выгнала Хоккеича вчера. Он вечером, видать, обоссался… ну, она его, Клавка то есть, и выгнала. Клавка, Клавка… Клавка! Нужно запомнить!

Растаман распрямился, запрокинул голову и потер ладонью лоб.

– А то я подумал, может быть, она Машка-то и есть. А она Клавка, оказывается! И вот Клавка, значит, Хоккеича выгнала теперь, и поэтому он спит на коврике. Так-то вот… Теперь вы поняли?

– Какая мне разница, где спит этот ублюдок! – заорала я в бешенстве.

Растаман испуганно отшатнулся от меня и захлопал ресницами.

– А чего, простите, вы хотели? – Он просто забыл, с чем я к нему обратилась.

Я не успела ответить. Во дворик набатейского отеля быстрым шагом вошел невысокий плотный человек, которого я сразу узнала. Я не видела его много лет, но даже звук его шагов не могла бы не вспомнить.

Я отшатнулась и оказалась в тени деревянного столба, облепленного обрывками брезента.

– Привет, орлы! – обратился вошедший к растаману и Хоккеичу.

– Привет, Олежище… – ответили они почти хором.

– Что, для меня нет новостей?

– Ты все про сумку свою, что ли? – наморщил узенький лобик растаман.

Тот кивнул.

– Не-а… Не находили. Не было ничего.

– И Хоккеичу ничего на перепродажу не приносили?

– Да нет! Ты чо!.. Хоккеич не барыга! – обиделся за приятеля растаман.

На пьяной роже бывшего наставника сыктывкарской спортивной молодежи появилось оскорбленное выражение.

– Понятно… – махнул рукой пришедший. – Все честные… А вещи пропадают… Плохо. Черт с ними, с деньгами и с кредитками, но в телефоне у нее куча всего записано, и паспорт восстанавливать – такая головная боль! Тем более здесь и сейчас! Бедная Маша!

Внезапно он сделал шаг вперед, повернулся в мою сторону и замер как вкопанный. Нет, он не узнал меня. Он вообще не смотрел мне в лицо. Его взгляд остановился на сумочке из зеленой кожи, которую я сжимала в руках.

– Так вот же она! – воскликнул он и протянул руку. – Откуда у вас эта сумка?

Только теперь он поднял на меня глаза, и зрачки его явственно расширились.

– Анна? Анюта?! Ты?! Откуда?..

– Маша… Маша Ярцева… что… Она жива?

– Да, конечно. Что за вопрос, Аня? А почему тебя… то есть, прости, почему ты…

– Ты что, не знаешь, что она моя дочь?

Я не помню, какое выражение появилось после на его лице. Мне было все равно. Я поняла, что произошла чудовищная ошибка, но главное – моя дочь жива. Все остальное – ерунда!

– Мама! Ты откуда здесь? – услышала я Машин голос.

Я повернулась к входу и краем глаза увидела бежавшую в мою сторону живую и невредимую Машу. И тут же все поплыло вокруг, в глазах потемнело, разом иссякли силы… Я рухнула в самый обычный примитивный и пошлый бабский обморок.