Третья штанина - Евгений Алехин

Я проснулся рано и спать больше не мог. Я все думал о том, как я влюблен, и, чтобы совсем себя не насиловать, решил сходить на лекцию, но и там думал о том же.

На перемене я спросил у Вовы Радайкина, моего однокурсника, который живет в одной комнате с Базаном:

– Что там случилось у нас с Ваней?

– То есть?

– Ну, я не очень помню. Вот, на днях мы повздорили.

– Ты курил возле шестого корпуса, и подошел Ваня. Он спросил, когда ты отдашь деньги. – Вова назвал мне имя того, кому я должен, которое я сразу же забыл.

– А кто это?

– Парень из нашей комнаты.

– И?

– И ты сказал, что это не Ванино дело, чтоб он отвалил. Ну и слово за слово.

– Ну, это вправду не его дело.

– Видишь ли – имя того, кому я должен, – он стеснительный. И Ваня поэтому сказал тебе. Потому что он сам не скажет.

– Ваня еще, поди, обиделся на меня?

– Ну да. Есть немного.

– Ладно, скажи, что я занесу деньги вашему чуваку.

До меня доперло, что с его фамилией. Радайкин. Там есть Апдайк в Радайкине. Джон Апдайк. Вот на что похоже. На фиг Апдайка. «Кролик, беги», «кролик разбогател», «а не пойти ли вашему кролику на хер?». Ладно, я почти не читал Апдайка, может, он не так уж плох. Он умер.

Маша пообещала зайти, но все не заходила. Я в этот день все ждал и ждал ее в общаге, а она все равно не заходила. У меня быстро билось сердце, я взволнованно прислушивался к шагам за дверью, но она не заходила опять. Я написал два-три-четыре стихотворения о любви. А ее все не было и не было.

Я был один. Я сел и начал рисовать каракули на клетчатом листе. Рисовал себе, рисовал. Что-то внутри пульсировало и прыгало из стороны в сторону, как обезумевшая макака. Нежность. Нежность, которой некуда вылиться. Она стучалась и стучалась, а ей отвечали: иди, родненькая, на хрен отсюда. Некого обожать. НЕ-КО-ГО.

Не заметив как, я начал мелко-мелко выводить на бумаге слово «ЖОПА». Много-много раз. Я все его писал и писал. Потом поверх мелких «жоп» начал писать крупные «жопы». Потом я уже закрывал глаза, и все у меня было под веками в жопах.

Я начал смеяться и повалился на кровать.

Позже пришел Проказов.

– Не знаю, – говорил он. – Она меня боится или что. Или не хочет быть со мной.

Он говорил о Лиде, как будто играл в театре.

– А я, – ответил я, – нашел чудесный способ не заморачиваться на эти любови. Садишься и пишешь на бумажке много-много раз слово «жопа».

Я показал ему листочек.

– Ну, как тебе моя магия?

– Не очень.

Дрюча валялся на кровати. Грустный и задумчивый. Я подумал, что мои жопы на бумаге для его любви не идут. Такое не видно со зрительских рядов, а это лишает его любовь – лишает чего? Любви, может. Хотя я, конечно, предвзято относился. Я смотрел на его любёнка с огромного столба моей Великой Любви.

На следующий день я выводил на бумаге слово «говно». Оказалось, что я писал столбиками. Исписал первую страницу – в ширину у меня получалось шесть «говна». Я посчитал в высоту листа – тридцать восемь. Я задумался: тридцать восемь на шесть. Ответ получался: двести двадцать два.

Двести двадцать два! Я радостно повалился на кровать. Но потом пересчитал: двести двадцать восемь, тупица. Вот она, твоя кишечно-анальная бумажная магия. Вот она. Никакого тебе счастливого числа.

Потом я вспомнил, что уже два дня не ел, и пожарил картошки. Какое-то время было легче.

Потом Проказов увидел мою бумажку:

– Опять не зашла?

– Ну.

– Судя по всему, если я правильно понимаю логику, завтра ты будешь писать «пиздец».

– Почему ты так решил?

– «Жопа» – четыре буквы. «Говно» – пять. «Пиздец» – шесть.

– Нет, у меня не так. У меня в развитии: «жопа». Потом – «говно». А дальше – все. Конец. Слив.

– Так даже страшнее.