Книга о бамбуке - Владислав Баяц

Хамбэи Хадзу знал, кто я такой. Конечно, ни один его поступок, ни одно слово не говорили об этом открыто. Однако поведение Мастера убедило меня, что моей тайны, в сущности, нет. Правда, для людей вроде Хадзу и гораздо более существенные «открытия» не значили ничего.

Я вспоминал еще одного дорогого мне человека — роси Дабу-дзи. Мне было теперь совершенно ясно, что и он относится к тем немногочисленным людям, которые считают абсолютно несущественным то, что знают обо мне. Даже если б они рассматривали мое прошлое как отягчающее обстоятельство, отношение ко мне не изменилось бы. Они принимали меня таким, какой я есть. Точно так, как начал принимать себя самого и я, с тех пор, как стал их лучше понимать.

* * *

Я лежал в некотором отдалении от огня, глядя на Норито, который готовил незатейливый ужин. Этот человек никогда ни о чем не спрашивал. Я вспомнил о листке бумаги, который сунул мне в руку при расставании дорогой Рёкаи. Это было стихотворение хокку. Как оно подошло к моим мыслям в этот вечер!

Все, что ты был

и будешь — не ты. Только

то, что ты есть — ты.

Вот третий человек, который довольствовался тем, что знал обо мне все! Разве недостаточно было этого, чтобы наполнить меня радостью? Рёкаи не был стариком, но приобрел мудрость старого человека.

А что я мог сказать себе, думая о Кагуяхимэ?

Тот, кого готовили к роли сёгуна, никогда не смел и не мог всерьез думать о других, тем более — любить их! Существовало лишь великое Я, которое зачастую заменяло и отечество. Думаю, империя для тех, кто царствовал достаточно долго, была лишь прикрытием их огромного себялюбия. У таких людей на смертном ложе (если им выпадало счастье встретить смерть в постели) забот об империи и в мыслях не было, тем более — при последнем вздохе! После них оставалось лишь неделимое Я.

Как далек я был сейчас от подобного себялюбия! А люди, которые в последнее время окружали меня! Один Мастер заключал в себе больше пространства, чем все императорские дворцы, вместе взятые. Хотя эти люди с их несравненными достоинствами всегда были далеки от власть предержащих, именно они были единственными, кто вел свою страну и весь мир к чему-то лучшему. Их поступки и само существование составляли сущность бесконечного мудрого движения.

* * *

Хамбэи Хадзу читал мои мысли. Однажды утром я обнаружил у изголовья старинную, хорошо сохранившуюся рукопись, в которой говорилось о знаменитом Шелковом пути и людях, которые столетиями передвигались по нему. Кроме того, там рассказывалось о китайском принце по имени Ан Шигао, который отрекся от престола, чтобы примкнуть к буддийской секте. О его личной жизни ничего не было известно, кроме того, что по Шелковому пути он прибыл в 148 году в Люоянь. Однако сам Ан Шигао оставил множество следов своего труда — сотни буддийских текстов, которые он перевел на китайский и именно поэтому стал самым известным переводчиком того времени.

Сведения из этой рукописи подтверждали известную истину о том, что Шелковый путь был пульсом разнообразных культур, непрерывной цепью духовной потребности в соединении знаний нескольких континентов.

Вот как выглядела одна из частей текста, объясняющая, что перевозили по этому пути:

…Даже европейцы, братья Поло, хоть и не были купцами, в свои фантастические путешествия в Китай брали с собой амбру и хрусталь. Они говорили, что это подарки Великому Хану. Нашлись у них и черепаховые панцири.

Другие купцы привозили смеси, которые использовались в медицине для приготовления лекарств и эликсиров бессмертия. Из Персии и Индии везли левкои, мускатный орех, кориандр, сандаловое дерево, перец, сахарный тростник, мастику, мирру, кардамон, алоэ и камфару для погребальных обрядов. Согдийцы и арабы привозили ляпис-лазурь и индиго для приготовления краски для бровей и век, хну, которой красили ногти, ладан и таинственное серое вещество, считающееся змеиной слюной. Очень ценным считался асбест, потому что его, говорят, выделяла густая шерсть крысы-саламандры. Из Котана, кроме стекла и кораллов, прибывал прекрасный нефрит, настоящее чудо природы.