Я уже не боюсь - Егор Зарубов

Все это вспоминается мне, когда я вижу лица пассажиров, стоящих рядом со мной в троллейбусе. Они смотрят на меня так же, как мы всегда смотрели на Сумасшедшую. Как на психа. А все из-за того, что я незаметно для себя начал говорить сам с собой. Ну, вернее, им, пассажирам, так показалось, что сам с собой. На самом-то деле я говорю с Юлей. И дело не в одиночестве, вернее, не только в нем. И не в боли, не в тоске, не во всем этом, нет. Мне просто хочется поговорить о том, о чем мы так и не успели, не договорили, оставили на потом. О том, как поедем летом в Крым или кататься на роликах по Крещатику. Какой у Вали Тарановой из десятого «Б» страшный крючковатый нос. Как снова зальем бабе Майе шприцом яйцо в замочную скважину, где оно протухнет и будет страшно вонять, а старая карга так и не узнает, в чем дело. О том, как Китаец может ходить в берцах летом и не падать в обморок, и что его домочадцы наверняка надевают противогазы, когда он приходит домой и разувается.

О ее любимом цвете – я так и не узнал, какой он. О том, почему у нее фамилия Дебрецени, и связано ли это с городом, который я нашел на карте Венгрии. О том, кто чем займется после школы. О будущем, которое у нас было. Которое вообще тогда еще существовало.

В общем, мне просто захотелось с ней поговорить. А эти мудаки в троллейбусе ничего не поняли.

16

Полночи меня мучают «вертолеты» – стоит закрыть глаза, и будто попадаешь в центрифугу. Ставлю ногу на пол – «заземляюсь». Становится чуть легче.

Утро для меня начинается ближе к обеду. В голове глухой звон, будто вчерашний гитарный рев проник в череп и рикошетит там, бьется о стенки, силясь вырваться наружу, как залетевшая в маршрутку муха. Мама уже ушла на дежурство. Я пью воду из крана – кажется, я смогу это делать бесконечно – когда в комнате пищит телефон. Чищу зубы и иду читать СМС.

«Хай. Как здоровье? Едва живой небось?»

Ну что тут ответить?

Пишу: «Е-два, е-четыре:-)»

«)) аналогично)) Узнал?»

Догадываюсь, но сомнения есть.

«Не уверен».

«Угадай».

«Подскажи».

«Первая буква Р».

«Рита? Радислава? Родион? Рододендрон?»

«)) Мимо))»

«Рося?»

«Точно) Но вообще-то Оля. Идешь сегодня на Ксюхин ДР?»

Ксюха – это вроде как толстая девочка. Помню, Никита говорил, что ей скоро двадцать.

«Иду».

«Супер. Давай в 19.00 на Золотых. У Никиты дома висяч».

Интересненько.

«Ок. Только сразу скажу – мне не 23».

«Ну а мне не 32))»

Странно писать все это. Странно и легко. Чувствую, как искорки флирта бегают через эти сообщения, почти слышу их электрическое потрескивание. Пытаюсь толком вспомнить эту Олю, которая Рося и которой тридцать два, но не тридцать два…

Но вместо нее вижу Юлю. И Юля недовольна. Юля качает головой, как будто я натворил что-то не то. Я вижу ее черные цыганские глаза, и в них немой укор. Словно я предал ее. Словно изменил. Просто потому, что вообще обменялся с кем-то какими-то словами…

Иду к себе в комнату, играю на гитаре, как делаю всякий раз, когда накатывает. Но не помогает. На этот раз не помогает…

Я вдруг вспоминаю о книге, которую вчера дала мне Рося, и достаю ее из чехла. Обтрепанная, с загнутыми уголками. Шарль Бодлер, «Цветы зла». Что-то такое Алла Георгиевна на зарубежке рассказывала. По-моему, он пил абсент.

Читаю стихи. Они мрачные. Сочатся чернотой. Смертью.

Уголки загнуты на самых темных.

К обеду снова раскаляется тяжелая духота, как перед дождем. Остаток дня ползет, как оглушенная змея, размякшие от зноя минуты тянутся кадрами в замедленной съемке. Включаю телик, клацаю каналы. Голову наполняет безумный фильм-калейдоскоп: реконструкция Майдана, Стивен Сигал мочит террористов на линкоре, полуголые солистки «ВИАГры» пляшут на фоне мерцающих звезд…

Выключаю телик и смотрю на черный экран. Как отец. Мысли о нем и Юле тут же вновь наводняют голову, вторгаясь, как варвары в Римскую империю. Я не знаю, о ком думать больше. Не знаю, по кому сильнее скучать. Я будто разрываюсь между двумя призраками.

Интересно, могут ли мертвые ревновать?

Я поначалу чувствую себя немного не в своей тарелке, но быстро привыкаю. Все как обычно: грохот какой-то дискотечной попсы девяностых в колонках, закуренная кухня, звяканье бутылок, многоголосье и смех… В однокомнатную хрущевку набилось человек пятнадцать, и все они, кажется, говорят одновременно.

Здоровенный и уже нехило заряженный чувак, на котором, кажется, готова лопнуть такая же красная, как его лицо, майка, разливает коньяк по старым хрустальным рюмкам-сапожкам – таким же, как у Жмена дома, – и громогласно предлагает снова выпить за именинницу. Никита и две девушки в цветастых платьях что-то бормочут и продолжают обсуждать наш вчерашний концерт.

– Ксюха! За тебя! – устает ждать Красная Майка и опрокидывает рюмку себе в рот.

В комнате кто-то, скача под дискотечный бит, задевает головой люстру, и в коридоре по стенам пляшут теплые оранжевые блики. Какая-то девушка кричит: «С днем рождения!» – и я снова пытаюсь увидеть именинницу, но ее скрывает стайка подружек. Чувствую, как по телу от коньяка расползается тепло; крики и смех перестают резать слух, становятся мягкими и журчат, как ручейки талой воды…

– Какой факультет? – спрашивает меня одна из девчонок – блондинка с узким и каким-то вечно удивленным лицом. Сидя на столешнице, она курит и трусит пепел в раковину.

– В смысле? – отвечаю я.

– Ну ты ж из академии?

– Неа. Из школы.

– Ааа… Я тоже. Еще год торчать.

– Ага. И мне.

– Я вас покину ненадолго… – говорит Никита, поднося к уху телефон, и уходит на лестничную площадку, по пути споткнувшись о шипящего, озлобленного наглым нашествием серого кота.

На кухню заходит Оля, видит меня, улыбается:

– Пойдем покурим на балкон. А то здесь уже как в тамбуре.

– Я с вами. – Вторая девушка выуживает из скопления рюмок на столе пачку легкого «Винстона» и ныряет в пляшущую, гремящую и вопящую комнату.

Иду за ней. Блондинка провожает нас недоумевающим взглядом.

– Ты откуда Ксюху знаешь? – спрашивает Оля.

– Никита познакомил. Кстати, а где Ника его?

Оля и девушка в цветастом платье переглядываются и смеются.

– Он уже про нее забыл, наверное… У него девчонки надолго не задерживаются.

Повезло. У некоторых задерживаются. Даже после смерти.

Уже стемнело. Прохладно. По тротуару, засунув руки в карманы ветровки, торопливо идет мужик с плешью на макушке, громко хлопая шлепанцами по асфальту. Оля стреляет в него окурком, но крохотный сноп красных искр рассыпается у мужика за спиной.