Весь этот мир - Никола Юн

КТО-ТО БРОСИЛ МЕНЯ В ГОРЯЧУЮ ДУХОВКУ и закрыл дверцу.

Кто-то облил меня керосином и поджег.

Я просыпаюсь медленно, все мое тело горит, меня пожирает пламя. Простыни холодные и влажные. Я тону в поту. Что со мной? Проходит несколько мгновений, прежде чем я понимаю, что очень, очень многое не так.

Я дрожу. Я не просто дрожу. Я бесконтрольно трясусь, и у меня болит голова. Мой мозг будто зажат в тисках. Боль разливается, врезаясь в нервные окончания за глазами. Мое тело – как свежая рана. Даже кожа болит.

Сначала я думаю, что мне это снится, но мои сны никогда не бывают настолько отчетливыми. Я пытаюсь сесть, подтянуть к себе одеяло, но не могу. Олли спит, лежа прямо на нем.

Я снова пытаюсь сесть, но боль ощущается даже в костях. Тиски вокруг головы сжимаются, и теперь боль похожа на нож для колки льда, который тычут без разбору в мое тело. Я пытаюсь закричать, но горло саднит, как будто я кричала много дней. Я больна.

Я не просто больна. Я умираю. О господи. Олли. Это разобьет ему сердце.

Он просыпается сразу же, как только меня посещает эта мысль.

– Мэд? – произносит он в темноте.

Он включает настольную лампу, и я ощущаю резь в глазах. Я крепко зажмуриваюсь и пытаюсь отвернуться. Я не хочу, чтобы он видел меня такой, но уже слишком поздно. Я смотрю, как на его лице отражается сначала замешательство, потом осознание, потом неверие. Потом ужас.

– Прости, – говорю я или пытаюсь сказать – едва ли слова сорвались с моих губ.

Олли трогает мое лицо, шею, лоб.

– Господи, – повторяет он снова и снова. – Господи.

Он срывает с меня одеяло, и мне становится невыносимо холодно.

– Господи, Мэдди, ты вся горишь.

– Холодно, – хриплю я, и вид у него становится еще более испуганным.

Он накрывает меня и обнимает за голову, целует мои мокрые брови, губы.

– Все в порядке, – говорит. – Все будет хорошо.

Все не в порядке, но мне приятно слышать эти слова. В моем теле пульсирует боль, а горло словно все сильнее отекает и сжимается. Я не могу дышать.

– Мне нужна скорая, – слышу его голос.

Я поворачиваю голову. Когда он успел оказаться в той части комнаты? Где мы? Он говорит по телефону. Он говорит про кого-то. Кто-то болен. Кто-то очень болен. Умирает. Скорая. Таблетки не действуют.

Он говорит обо мне. Он плачет. Не плачь. С Карой будет все хорошо. С твоей мамой все будет хорошо. С тобой все будет хорошо.

Кровать проваливается. Я в зыбучих песках. Кто-то пытается вытащить меня. Его руки горячие. Почему они такие горячие? Что-то блестит в другой его руке. Это его мобильный телефон. Он говорит что-то, но слова неразборчивы. Что-то. Мама. Твоя мама.

Да. Мама. Мне нужна мама. Она уже в пути. Я надеюсь, она близко. Я закрываю глаза и сжимаю его пальцы.

Мое время вышло.

Мое.

Сердце.

Останавливается.

И снова начинает биться.

Освобожденная, часть первая

Воскресшая

Я НЕ МНОГОЕ ПОМНЮ, в памяти лишь спутанные образы. Скорая. Укол в ногу. Второй укол в ногу.

Дозы адреналина, чтобы оживить сердце. Сирены, которые сначала воют где-то вдали, а потом слишком близко. Монитор, мерцающий синим и белым, в углу комнаты. Приборы, пищащие и мигающие весь день и бодрствующие всю ночь. Женщины и мужчины в белых халатах.

Стетоскопы, иглы и антисептики. Потом этот запах авиатоплива, запах, который встречал меня немногим раньше, и гирлянды, и колючее одеяло, обернутое вокруг меня дважды. И зачем так нужно место у окна, если шторка закрыта?

Я помню лицо своей матери и пролитое ею море слез. Я помню, как синие глаза Олли почернели. А потом, увидев в них печаль, и облегчение, и любовь, я закрыла свои.

Я в пути домой. Я буду заперта там навечно. Я жива и не хочу этого.

Вновь госпитализирована

МАМА ПРЕВРАТИЛА МОЮ СПАЛЬНЮ в больничную палату. Я полулежу на подушках в кровати, под капельницей. Меня окружает аппаратура. Я не ем ничего, кроме желе.

Всякий раз, когда я просыпаюсь, мама рядом. Она трогает мой лоб и разговаривает со мной. Иногда я пытаюсь сфокусироваться, понять, что она говорит, но звук ее голоса остается вне досягаемости.