Улавливающий тупик - Лев Портной

После того, как Василич был укрыт, мы с Хобычем с позволения хозяйки перенесли на кровать с кружевными подзорами Аркашу, а рядом с ним улегся Шурик. Для меня и Толика Ира разложила постель на полу. Между прочим, она и Борьке, беспардонно храпевшему, постелила белоснежную простыню, и мы, хотя и были навеселе и тонкостей этикета особо не чувствовали, но догадались стащить с него грязные кроссовки, пыльные брюки и пропотевшую рубашку. Сама хозяйка отправилась на чердак. Я начал раздеваться, а Аркаша с сарказмом спросил:

— Мужики, вы что, действительно собираетесь спать на полу?! Если так, то сделайте мне еще одно маленькое одолжение: помогите вскарабкаться на чердак, уж я отблагодарю эту бабенку за хлеб-соль.

Мы сошлись во мнении, что это неплохая идея, но мне почему-то не казалось само собой разумеющимся, что гостеприимство хозяйки включало в себя еще и постельные утехи, а что касается Хобыча, так он вообще к женщинам относился спокойно, то есть не то чтобы он был к ним равнодушен, боже упаси, он никогда от них не отказывался, если они попадались под руку, но так чтобы из-за них на чердак лезть! — нет уж, тут увольте!

— Спать, спать, спа-а-ать, — с чувством произнес Толик, укладываясь поудобнее, — и никаких женщин.

— Сил не осталось, — добавил я, погасил свет и лег рядом с Хобычем.

— Да она и не подпустит вас к себе, — неожиданно заявил Шурик.

— И правильно сделает, — индифферентно откликнулся Хобыч на этот выпад.

Но я почувствовал себя оскорбленным, и моя мужская гордость не позволила мне промолчать.

— Зато тебя она пустит?! — воскликнул я.

— Меня пустит, — уверенно ответил Шурик.

— Ну, не иначе как ты успел ее обаять, пока в навозе кувыркался, — заметил Аркаша.

— Да уж, у местных женщин Шурик несомненно пользуется успехом, я это еще на вокзале заметил, — сонно пробормотал Хобыч.

— А правда, Саня, почему это тебя она пустит? — не унимался я.

— Потому что мне целый день не везет, — вполголоса проговорил Шурик, — а она настоящая русская женщина, она меня пожалеет.

— Ну, и че ты лежишь тут тогда?! — воскликнул Аркаша. — И ползи к ней, а мне посвободнее будет.

— А что, и пойду, — ответил Шурик.

Кровать заскрипела, зашуршало белье, Шурик перелез через Аркашу, лежавшего с краю, и пошлепал босиком по полу к выходу.

— Сашок, кончай дурить, ложись спать, — окликнул я его.

— Пошел ты! — откликнулся Шурик. — Тут такая девочка! Не пропадать же добру!

— Кончай ты, — попытался я его урезонить.

Но меня осадил Хобыч:

— Да ладно тебе, Михалыч, пускай идет.

— Да это глупо, неразумно, — не унимался я.

— А им сейчас руководит не разум, а хренотень пеликана, — пробормотал Хобыч и добавил: — Да сами они разберутся.

— Ладно, мужики, покедова, спокойной ночи, — прошептал Шурик и скрылся за дверью.

Но я не мог заснуть: я боялся, что Сашкина вылазка оскорбит гостеприимную хозяйку, заденет ее честь, и все закончится страшным конфузом. Я лежал на спине и, разинув рот, прислушивался к звукам над головою. Стоны лестничных ступенек, шлепки босых ног, скрип кровати, короткая возня и торопливое неразборчивое воркование, — я даже подумал, что Шурику впервые за прошедший день повезло, но неожиданно все эти звуки, многократно усилившись, прокрутились в обратном направлении: воркование переросло в сердитое ворчание, кровать заскрежетала, вслед за тем две пары ног стремительно протопали наискосок, и по последовавшему грохоту я понял, что Ира, действительно, пожалела нашего друга и спустила его вниз по лестнице, а не через слуховое окно.

И все б окончилось хорошо, если б отвергнутый Шурик тихонечко прокрался к кровати и, никому не мешая, лег бы спать. Так нет же, ему обязательно нужно было всех разбудить шумом и своими стонами, будто для него не только ухарство, но и фиаско служило поводом для хвастовства. Когда ж он улегся, и все решили, что наконец-то, слава богу, можно будет поспать, со стороны дивана послышался голос Бори:

— Слышьте, а где у нее туалет?

— В чистом поле, — ответил ему Хобыч.

Боря хмыкнул и отправился во двор, а мы заснули, решив, что уж пописать-то он как-нибудь сумеет без скандального происшествия.

Разбудила нас Ира. Сперва она гремела посудой за печкой, но мы, несмотря на шум, утреннее солнце и вкусные запахи, продолжали дремать. Но, в конце концов, хозяйка звонко воскликнула:

— Мужики, хорош Храповицкого давить — завтрак готов!

Мы с Толиком встали и сразу же заметили, что Борьки нет, но значения этому тогда еще не придали, решили, что он раньше нас поднялся и торчал где-нибудь на улице. Нас больше беспокоил Аркаша.

— Ты как? — спросил его Хобыч.

— Сейчас попробую, — ответил тот, спустил ноги вниз и осторожно встал. — Вроде терпимо.

— Ну, молодцом! — подбодрил его Толик, и мы пошли умываться.

На скамейке у крыльца сидел Василич. На него было жалко смотреть. Из вчерашнего крепкого мужика он превратился в аморфного увальня: его глаза были мутными и влажными, щеки покрылись щетиной, обвисли и больше походили на брыли, из правого уголка рта торчала замусоленная папироска, а из левого стекали слюни.

— Эй, ты ж не куришь! — окликнул его Хобыч.

— Спортился я, Толик, — горемычно ответил Василич. — Сижу, вас поджидаю. Слухай, Толик, дай мне сто рублей. Щас Кузьмич поедет, и я с ним — до магазина.

— Да вы лучше поешьте как следует, — предложил я.

— Да не-е, мне похмелиться надо, горит все, а то ж помру, — жалобно промычал Василич.

— Шел бы ты домой, браток, тебя ж жена ждет, — предложил Хобыч.

— Толик, дай сто рублей, ну по-человечески ж прошу! — простонал в ответ Василич и с чувством добавил: — Помру ж, елки зеленые!

И словно от досады, что помрет в самом расцвете сил, сплюнул папироску, которая было приклеилась на штанину, но, видно, посчитав этого недостаточным, упала в сапог.

— Да ладно, дадим мы… — начал говорить я, но меня неожиданно перебили:

— Эй, москали, вы коня моего увели?! — раздался голос со стороны.

И как только я про коня услышал, сразу же о Борьке вспомнил. Он ведь еще в поезде, знаете, какой фокус выкинул?!

Получилось как. Ночью была остановка в какой-то богом забытой дыре. Мы не спали, сидели в купе, пили водку. На улицу не пошли, остановка была короткой. Аркаша предложил пульку расписать, а Шурик сидел бледный как лунная ночь, трясся от страха и уговаривал Хобыча, чтоб тот освободил и выкинул его рюкзак. Все не мог успокоиться, бедняга. В общем, мы сидели в купе, и только Борька решил выйти на перрон свежим воздухом подышать. Но это он так сказал, для отвода глаз, а на самом деле, он пошел с проводницей Аллочкой поболтать. Ему казалось, что девушка проявляла к нему повышенный интерес. Честно говоря, я тоже думал, что Борька ей чем-то понравился.