Когда осыпается яблонев цвет - Лариса Райт

Проблема была в том, что сам Егор не имел четкого представления о том, каким конкретно должен быть этот человек. Годы работы сталкивали его с различными персонажами на этой должности, и богатый опыт был скорее негативным. Большинство работников, умело подающих себя на собеседовании и обладающих завидным красноречием, на деле оказывались банальными продавцами воздуха, что обещали Егору златые горы, но не приносили ни гроша. Бизнес строился в основном на старых связях и на рекомендациях довольных клиентов, а рекламный отдел постепенно ограничил свои функции разработкой рекламных стратегий для заказчиков, а не для самого агентства. Это было, конечно, весьма полезно для успеха предприятия, но желаемого процветания агентству все же не приносило. Егор сам занимался пиаром по мере возможности: размещал рекламу в прессе, писал тематические статьи, был активным пользователем Сети – одно время даже вел популярный блог, посвященный технологиям привлечения клиентов. А потом исписался, потерял интерес. Тогда-то в его жизни и появился директор по рекламе, о котором, как показалось Егору первоначально, можно было только мечтать. Человек фонтанировал идеями не на словах, а на деле, то есть не просто высказывал предложение, а сразу же дополнял его рядом приличных соображений по воплощению в жизнь. Он заставил Егора стать более гибким и убедил его в том, что рекламные кампании должны быть построены не на технологиях, а на психологии той группы людей, на которую они направлены. С его подачи агентство перестало выделять средства на размещение баннеров в метро и маршрутках. Он просто спросил Егора:

– Вы всерьез полагаете, что ваши клиенты пользуются общественным транспортом?

И Егор тут же почувствовал себя идиотом. Мог бы и сам догадаться.

Он убеждал Егора в том, что личные связи и старые контакты – лучшее орудие в развитии бизнеса. Надо оставаться консерватором, но при этом идти в ногу со временем. Делать не то, чего хочешь, а то, чего от тебя ждут. В общем, быть модным, то есть быть на слуху. А быть на слуху – значит посещать мероприятия и участвовать в акциях. В каких? Ну, конечно же, в благотворительных. А лучше не просто участвовать, а самим проводить аукционы в поддержку детских домов, пожилых актеров, морских котиков и других обездоленных, нуждающихся в том, чтобы на них обратили внимание. Аукцион тогда провели, собрав внушительную сумму на лечение больных то ли гемофилией, то ли еще какой редкой болезнью, Егор теперь и не помнил. Зато он помнил другое: вскоре он случайно узнал, что всем потенциальным партнерам его директор по рекламе сообщал исключительно свой номер телефона и представлялся владельцем бизнеса. Ход не новый – упорхнуть, уведя с собой клиентуру, – но от этого не менее мерзкий. Егору ничего не оставалось, как одновременно распрощаться и с этим человеком, и почему-то с благотворительными акциями. При мысли об их проведении на душе становилось гадко. Впрочем, как и от мысли о новом директоре по рекламе. Возможно, поэтому после той осечки Егор так и не рискнул нанять по-настоящему деятельного человека. Боялся снова довериться, ошибиться и разочароваться. Уж лучше иметь десяток Людочек, от которых ничего не ждешь и которых видишь насквозь. Бизнес они, правда, практически не развивали. И если до поры до времени можно было спокойно существовать на рынке, закрывая глаза на подобную ситуацию, то теперь времена поменялись. Надо было рыть землю носом, и Егору просто необходима была «ищейка», способная развернуть его агентство в нужном направлении. Но вместо того чтобы заниматься поисками такого человека, директор агентства сидел и мечтал о постоянных поломках кофеварки.

– Возьми себя в руки! – приказал себе Егор. – Занимаешься какой-то ерундой, как десятилетний сопляк. Вроде вырос давно, а в облаках так и не разучился витать. Управы на тебя нет.

Эти слова часто повторяла мама. Давно, когда они еще только готовились к переезду в Москву. Егору как раз было десять, его лихорадило от грядущих перемен, и он сочинял такие подробности предстоящей московской жизни, что у соседских ребят голова шла кругом.

– У меня будет своя конюшня, а в ней три скакуна: вороной, рыжий и серый в яблоках. Вы разве не знали, там, в Москве, всем военным выделяют. Так что стану в школу ездить на собственном коне, у забора его привязывать и оставлять.

– Уведут, – сомневались ребята.

– Не-е. Я ж не в простой школе учиться буду – в элитной. Там ведь французский, и манеры у всех – только держись. А у забора охрана и днем и ночью дежурит. Как раз скакунов и обхаживает: воду носит, сено дает. Ежели надо, так и попону почистят, и гриву расчешут. И все не просто так, а с поклоном: «Может, еще чего желаете, Егор Михалыч?»

– Да ты ври, ври, да не завирайся.

– А я и не вру!

– Врешь!

– А ну как сейчас врежу!

– Да я сам тебе врежу!

И вот результат: синяк под глазом, вопли соседки, что у ее сыночка сломан нос и выбит зуб, и тяжелые вздохи матери:

– Управы, Егорка, на тебя нет.

– Да это все оттого, что у меня будет скакун, а у Павки нет.

– Какой скакун, сынок? О чем ты говоришь?

– Да не один, мам. Целых три. На одном в школу ездить буду, на другом – в цирк (ну помнишь, ты мне рассказывала – к животным), а на третьем – так, прогуливаться возле дома.

– Егор, – мать посмотрела на него сначала удивленно, а потом вдруг расхохоталась громко и беззлобно. – Ну ты и выдумщик!

– Почему выдумщик? – В голосе мальчишки слышались слезы. «Что он такого придумал? Ясное ведь дело, что если в их гарнизоне конюшня и лошади общие, то уж в Москве-то наверняка все по-другому. И раз отцу выделяют и должность, и квартиру, и даже, как говорила с придыханием мама, автомобиль, то уж коней-то определенно должны выделить в личное пользование не одного и не двух. Три – в самый раз».

– Понимаешь, – начала мать, а потом вдруг махнула рукой, сказала: – Придет отец – объяснит. – И снова добавила: – Управы на тебя нет.

Отец эту управу найти попытался. Долго объяснял, что врать нехорошо, а хвастаться вообще позорно. Но когда понял, что сын на самом деле верил в то, что говорил, тоже начал смеяться и только и сказал:

– Москва, Егорка, она совсем другая.

А какая – не объяснил. Вот Егор и продолжал воображать. Разглядывал на картинке удивительные башни под названием «Кремль» и думал о том, что в далекой столице так выглядят все дома. И, конечно, он тоже непременно будет жить в таком доме. А в магазинах там, естественно, продается самый лучший чак-чак. Почти такой, какой делает мама Асылбека. А на рынке полным-полно парного молока, и не надо за ним бегать в деревню за пять километров. А школа там, наверное, большая-пребольшая. Наверняка в целых два этажа или даже в три. И учителя, наверное, все сплошняком французы. Иначе как понять это «французское обучение»?

На деле все, конечно, оказалось иначе, но все равно поражало воображение. Дом смотрелся внушительно: бежевый кирпич, арки, в квартире высокие потолки и большая кухня.

– Сталинский, – уважительно произнес отец, и Егор сразу решил, что такой дом, пожалуй, еще лучше, чем Кремль. У них и двор под окном зеленый, и детская площадка с горкой, и на великах гонять можно, а в Кремле, как оказалось, брусчатка, и народу полным-полно. Пушка, правда, огромная, царская там стоит. И ядра такие, что Егор вспомнил о бароне Мюнхгаузене: «Уж на таком ядрышке тот действительно полетать мог бы». А еще кареты в Оружейной палате ему запомнились. Наверное, такие кареты возили удивительно красивые лошади. А маму (это она Егора в Кремль повела первым делом после того, как немного распаковались и освоились) больше всего поразили платья.